Я стыдился своих ног. Неуверенными шагами торопился спрятать их от чужих глаз. Чужих? Или, может, своих собственных?

Мне стоило труда переодеваться в раздевалке Ассоциации молодых христиан, где я, не особо компанейский ребенок из нерелигиозной семьи, учился плавать. Родители никогда не обсуждали со мной религию, за исключением тех случаев, когда я сам обрушивал на них беспокоившие меня вопросы. Однако они сочли Ассоциацию молодых христиан подходящим местом. Теоретически, я рос не в такой уж патриархальной среде, но в школу, куда меня отправили, девочек не брали. Чем это объяснялось: внутренними противоречиями или широтой взглядов? Будем считать это системой воспитания.

Терзаемый противоречиями, я оголял в раздевалке свои испуганные ноги. Чуть позже, спрятанные под безопасной толщей воды, они двигались быстро. Как и в школе, в клубе мы постоянно соревновались. Подсчитывали завоеванные медали. Иногда и я что-то выигрывал. Все свои медали, на лентах в цветах аргентинского флага, я хранил над кроватью. До той ночи, пока они все разом не рухнули мне на голову, когда я спал.

Тренеры объясняли нам, что для совершенной техники брасса нужно работать головой, как это делают амфибии: не погружать ее целиком под воду, но и не держать все время прямо, а так, чтобы вода обволакивала лоб. Также необходимо научиться вдыхать на каждом втором гребке, чтобы не замедляться. Загребать руками одновременно, соединяя ладони у груди, словно в молитве. Рассечь воду, вытянувшись в полный рост. Так, чтобы руки разошлись в разные стороны, провернулись, прижались к бокам, начертив кривую, и снова встретились. Как будто рисуете сердце, поясняли тренеры.

Не знаю, перестарался ли я, пытаясь досконально воспроизвести рисунок, или же просто выдохся от соревнований, только вот в какой-то момент вдруг начал проигрывать не только хорошим пловцам, но и куда более слабым, чем я сам. Мои ноги в воде замедлялись и отказывались выныривать. Может ли человек уснуть во время заплыва? Я погружался в бассейн Ассоциации молодых христиан, закрывал глаза, и меня обжигало желание поглубже вдохнуть и проверить, что тогда случится с легкими. Резкий химический вкус хлорки вынуждал меня выныривать из эфемерных мечтаний, и я безотчетно рвался к поверхности.

Но я никогда не стеснялся своих ног перед Габриэлой. Я оголял их перед ней на Вилья-Хесель, у бугристого Атлантического океана. Там я научился ни с кем не соревноваться — разве что со временем. Я пытался поравняться с Габриэлой, балериной со сбитыми ногами и огромными мозолями, какие появляются у людей, уверенно ступающих по земле. Она научила меня новым техникам плавания: с головой погружаться в желание и смиряться с искаженным достоинством ног.

Пляж — место, наводненное желаниями, особенно несбыточными: выдуманные влюбленности, недоступные тела, чужие ноги. Песок — все равно что чистый лист, готовый к новым историям. Как-то вечером Габриэла вошла в воду, а я последовал за ней, копируя ее движения. Стоило ей поднять руку, как я поднимал свою. Один поворот, другой. Своеобразный танец на расстоянии. Так мы и плыли, время от время сближаясь, как вдруг по волнам ко мне проскользнуло змеящееся желтое пятно. Кое-что поживее рыбы: верхняя часть бикини. Я увидел, как Габриэла нервно взмахивает руками. Она даже не заметила моего присутствия. Не раздумывая, я быстро спрятал в плавках эту невесомость. Это я спрятал его, Габриэла, пока ты крутилась во все стороны, как мой отец однажды спрятал кое-чей пюпитр. Я быстро доплыл до берега и закутался в полотенце. Через какое-то время Габриэла вышла, прикрывая грудь и кому-то улыбаясь. Опять не мне.

Тот желтый фетиш, с которым я спал все лето, до сих пор вызывает у меня мурашки, как те, что зовутся художественным вымыслом. Время шло, и вместе с ним уходил мой стыд. Эти строки я пишу босиком.