Эвжен Радик успел побывать дирижером и у моего папы. Сначала в оркестре Консерватории имени Хуана Хосе Кастро, а позже в молодежном оркестре Национального радио. И там, и в Университете Ла-Платы, и бог знает где еще — везде царил вездесущий Старый Радик, со временем наводящий все больше ужаса, все более почитаемый, со старостью делавшийся только неудержимее. У маэстро не было машины, так что он ездил из оркестра в оркестр на общественном транспорте, передвигался из музыки в музыку, неизменно пунктуальный, словно дирижировал еще и непредсказуемым уличным движением Буэнос-Айреса. Однако сотрудничество отца и маэстро вышло не самым плодотворным. Отец жаловался, что к духовым Радик относится равнодушно: сердце маэстро принадлежало жестким, тугим струнам.

Но и отец нашел своего учителя. Какое-то время он с благоговением посещал концерты Национального симфонического оркестра и выступления духового квинтета в «Аргентинском Моцартеуме», при любом случае пытаясь сесть так, чтобы хорошо видеть лицо и руки гобоиста Педро Ди Гримальди. Благодаря ему отец пошел на зов инструмента.

Он начал очень поздно. К тому моменту он успел попеть в хоре, посвятить время «слушанию музыки», овладеть блокфлейтой и немного поучиться игре на фортепиано. Он выступал с группой барабанщиков в «Коллегиум музикум», где учился у Антонио Йепеса — отца того Йепеса, с которым мы впоследствии учились вместе. Да уж, мир музыкантов действительно мал и полон унисонов. Разумеется, опыта у отца было достаточно, но он никогда раньше не пробовал играть на гобое. Его поезд почти ушел. Когда отец решился подойти и договориться о частных уроках, маэстро Ди Гримальди выслушал его с очень серьезным видом. Отец заявил, что он — огромный почитатель игры маэстро, влюблен в гобой и так далее. Ди Гримальди, с редкими остатками напомаженных волос и выверенными по метроному жестами, слушал моего отца и не переставая выдавал «мхм». Щурясь за стеклами очков, он покручивал усы. Все его острое лицо словно устремлялось к самой своей выдающейся части — носу.

Когда отец покончил с экспозицией, Ди Гримальди спросил только, сколько ему лет. Отец признался, что семнадцать, и маэстро, потягивая ус, вынес приговор:

— Вы уже старый. Но можем попробовать.

Тогда все завертелось. Отец принялся учиться в таком стремительном темпе, в каком движется человек, которому срочно надо добраться в пункт назначения. Спустя какое-то время после начала занятий за усами Ди Гримальди можно было заметить едва уловимую улыбку. Маэстро любил слушать учеников в необычной позе, которая, безусловно, шла его тощей фигуре: он быстро скрещивал ноги и проводил лодыжкой одной из них по икре другой. Так его конечности сплетались в некое подобие скрипичного ключа. Пока ученики играли, Ди Гримальди даже не смотрел в их сторону. Склонив голову, он прикрывал рукой брови и закрывал глаза, будто ослепленный зарождавшимся великолепием.

Отец ни разу не получил выговор от учителя. В каждом его возражении присутствовало скрытое одобрение: шаг назад означал подготовку к мощному скачку; тупик — всего лишь небольшую передышку перед прорывом вперед. Ди Гримальди был сдержан по части оценок и обладал поистине дьявольским терпением. Если кто-нибудь из учеников занимался недостаточно, он, не меняясь в лице, шаг за шагом повторял весь предыдущий урок. Если кто-то неверно играл отрывок, он выдавал свое коронное замечание. Медленно отводя руку от лба и поднимая взгляд, Ди Гримальди сначала вздыхал, а затем произносил:

— Дааа; но не совсем.

Ди Гримальди держал в поле зрения целый легион остро заточенных карандашей. Ему нравилось постоянно занимать чем-то руки. Его быстрые и точные пальцы напоминали пальцы хирурга, а моего отца всегда притягивала подобная ловкость. С маэстро Ди Гримальди он научился обрабатывать трости гобоя. Сначала лепестки привязывались к трости. Затем их скребли ножом, который, что крайне важно, нужно было постоянно затачивать на ремешке. Стругать приходилось по несколько дней, пока не получалось извлечь идеальное звучание. Такой ручной труд, привычный для Ди Гримальди, оказывался под силу только людям, склонным к одержимости. Подозреваю, сам я родился от двух одержимостей и единого музыкального слуха.

Черный чемоданчик маэстро Ди Гримальди представлял собой образец запредельной гармонии. Ровные стопки бумаг — еще не занесенный молот. Партитуры, обернутые в прозрачный пластик. Острое шило карандашей. Безупречные трости. И посреди этого хирургического великолепия в чемоданчике выделялся странный чужеродный предмет: благословенный сэндвич с ветчиной и сыром, который Эстер, супруга маэстро, каждый день подкладывала ему тайком. Ди Гримальди открывал чемоданчик в присутствии учеников, брал сверток с сэндвичем, с нежной досадой щелкал языком и невольно улыбался. Если ученик играл хорошо, Ди Гримальди отдавал ему бутерброд. У самого маэстро редко бывал аппетит. Да и со временем он все меньше играл сам.

Ди Гримальди говорил, что раньше слишком много курил. Он начал отменять некоторые занятия. Вскоре ему пришлось покинуть квинтет. Чуть позже — оркестр. В середине семидесятых отец слушал последнее соло маэстро: аллегретто из Второй симфонии Брамса. Дивное соло, прощальный жест. Уже выйдя на пенсию, Ди Гримальди полностью посвятил себя преподаванию, хоть и не всегда был в состоянии принимать учеников. Он продолжал сжиматься на сиденье, быстро скрещивал ноги и искал нужный звук, прикрывая глаза рукой; но сам больше не играл. Мой отец стремился играть безупречно и пытался вобрать в себя все, пока еще оставался воздух. В некотором смысле он задышал через своего учителя.

Я помню Ди Гримальди как первого человека в мире, которому удалось заткнуть меня на несколько часов: он научил меня играть в шахматы. Я тогда был очень мал и считал его кем-то наподобие дальнего родственника. Идя к нему в гости, я знал, что на журнальном столике у дивана меня ждет электронная доска с расставленными фигурками. Ди Гримальди просил меня быть потерпеливее. А главное, не болтать: нужно думать, хорошо думать. Мы играли против машины, а машина очень, очень умна. Время от времени он бросал на доску взгляд и делал свой ход. Он кратко, но чрезвычайно точно объяснял, как разыгрывается партия. Я завороженно следил за доской и за ее огоньками. Если я начинал терять терпение, Ди Гримальди клал руку мне на голову и смотрел на меня, покручивая ус. Тогда я снова сосредотачивался на игре.

Через год после смерти дедушки Марио Ди Гримальди последовал за ним. Папа узнал об этом как раз на улице Медрано: старый дедов кабинет только что выставили на продажу. Медрано 237, понедельник, среда и пятница. В тот вечер, освобождая кабинет своего отца, папа вдруг осознал, что остался один на один со своими руками.