Я был влюблен в рыжеволосую девочку, даже не подозревавшую о моей любви. Ариадна. Надо признать, само ее имя должно было дать мне подсказку. Но кто в таком возрасте тратит время на мифологию?

Каждый январь я встречался с Ариадной, чтобы расстаться снова. Мы ездили вместе в летний лагерь в Альмиранте-Браун. Распахнутое небо. Просторные газоны. Трепещущие бассейны. Раздевалки, расположенные, ох, слишком близко друг к другу. Я отчаянно сходил с ума по бронзовости Ариадны, по ее чересчур широкой улыбке. Когда она сощуривала свои черные глаза, казалось, они больше не распахнутся. Дымка веснушек оттеняла ее кожу. Яд радости. Я любовался Ариадной, и слова не спешили мне на помощь. Светлые волоски, блестевшие на ее крепких бедрах, заставляли меня не на шутку терять голову.

Я прискачу на жеребце, нет, приеду на мотоцикле, ворвусь на кабриолете, как из коллекции «матчбоксов», только огромном, и припаркуюсь прямо напротив ее дома на улице Хункаль. Она увидит меня с балкона и спустится в своей легкой ночнушке, и мотор заревет, и волосы Ариад-ны оставят в воздухе шлейф красноватой пыльцы, и мы умчимся к нашему дому, где я, валяясь на кровати, расчувствовавшийся и взволнованный, в деталях продумывал эту сцену.

Рисуя все это в голове, я постоянно изобретал всякие дерзости. Но, встречаясь с Ариадной лицом к лицу, отваживался только на целомудренные ухаживания, например коснуться ее руки, расчесать ей волосы, пока мы сидим на газоне, или подарить маргаритку. При виде Ариадны у меня кружилась голова. Блаженный страх. Мы разговаривали, гуляли, играли. Делали все что угодно, только не то, что я репетировал ночи напролет, покрывая поцелуями зеркало.

Даже те единственные ласки, которыми мы с Ариадной успели обменяться, были понарошку. Получилось урвать их во время игры в «светофор»[41]. Хотя в том возрасте я уже без проблем выговаривал слово «ситафол», но все еще не способен был выговорить те два-три слова, которых, возможно, вполне бы хватило. Моя рыжеволосая любовь носила фирменную обувь и ходила в частную школу. Она жила в районе Норте[42], в квартире со множеством коридоров и комнат, где ее родители, принимая гостей, угощали их индийским чаем. Поэтому я наивно верил, что, если у меня есть хоть малейший шанс претендовать на Ариадну, нужно будет предварительно подготовить возвышенную и церемонную речь, пламенную, как ее волосы.

Лето следовало за летом, молчание за молчанием. Каждый год мы с Ариадной, словно повинуясь какому-то негласному правилу, разлучались до следующей смены. Летом 88-го или, может, 89-го я вернулся в лагерь чуть более подкачанным, с наметившимися усами и с твердым намерением заявить о своих чувствах без всяких преамбул и репетиций. В первый же день смены я вбежал в автобус, готовый к любым последствиям, и оглядел салон; но не увидел там Ариадну. Позже ребята рассказали, что родители увезли ее в США совершенствовать английский. Я тут же потерял интерес к летним лагерям. И след Ариадны. Писем мы не писали, хотя я написал ей несколько стихов, которые наверняка довели бы ее до слез. Слез ужаса.