Он входил приземисто и прямо. Здоровался с дочерью, кратко выговаривал той за выражение усталости на лице. Клал свой берет на фортепиано и спрашивал про меня. Тогда я бежал прятаться в туалете, моей цитадели. Усевшись на унитазе, я наслаждался несколькими минутами бунта под голос маминых четырех струн — знак, что дедушкин урок начался.

В то время, кроме биографий композиторов, дедушка Хасинто читал только Борхеса и Бальзака; оба вобрали в себя, так или иначе, половину мировой литературы. Он продолжал чтить память Сармьенто, словно лично того знал, и почитал виолончель Казальса. И пусть он даже как-то заявил, что не собирается растрачивать свое время на внуков, которых вовсе не просил, каждый четверг дедушка Хасинто выезжал из Флориды, в пригороде Буэнос-Айреса, ехал через весь город на двух видах транспорта и ровно через час пятнадцать минут звонил к нам в дверь в Сан-Тельмо. Всегда вовремя, всегда с прямой спиной. Строго здоровался со мной. Не интересовался, как у меня дела. Зато в кармане у него всегда находилось какое-нибудь лакомство.

Терпеливо, год за годом, четверг за четвергом, неподвластный никаким простудам дед Хасинто наблюдал мой невероятно медленный прогресс. «Потихоньку», — непреклонно повторял он. Затем я подрос. Затем мне разонравилось учить партитуры. В конечном итоге после поступления на подготовительные курсы в Национальный колледж Буэнос-Айреса я забросил занятия скрипкой. Дедушка, казалось, не удивился.

С тех пор я видел его только пару раз в месяц, когда мы ездили во Флориду в гости к нему и бабушке Бланке. Хасинто по-прежнему играл каждое утро, неизменно в полдень выходил на прогулку, а по вечерам занимался перечитыванием. Решив, что с Борхесом покончено, он сжег всю свою библиотеку. И так же поступил с остальными настольными книгами. Будто вынес окончательное суждение о прочитанном и решил оставить за собой последнее слово.

В последние годы жизни он, ослабев, не мог больше играть на скрипке. Вот тогда-то дедушка и решил, что настал момент сделать то, что должен. Об этом бабушка Бланка не захотела упоминать в своем письме.

Я все еще веду с Хасинто воображаемые разговоры о книгах. Иногда он в чем-то убеждает меня, иногда у меня получается убедить его. Я все еще сожалею, что так мало времени уделял гаммам.