Я хорошо тебя помню, Марио. Храню в памяти твой теплый голос, твои закрученные усы и честный лоб. Твою осторожную улыбку. Порции мате. Ты никогда не вставал рано, дедуль, разве что иногда по воскресеньям. Наверное, мы с бабушкой Доритой не раз носили тебе завтрак в постель, но я помню только одно утро. Придется довольствоваться этим.

Но не будем спешить.

Вот мы на кухне, Дорита и я. Она дает указания. Старый поднос, тяжеловатый, цвет точно не помню, возможно зеленый. А что за печенье — крекеры «Криольитас»? Или нет, потемнее, цельнозерновое. Немного белого сыра. Почему-то в голову лезет «Мендикрим». И мате, куда без него. Мы идем по коридору, бабушка и я, стараясь не шуметь, хотя, по сути, какая разница, ведь мы собираемся тебя будить. Наступает новый день, облачный, но все же наступает, солнце с трудом пробирается в комнату, и, когда наконец решается войти, белый поток света наводняет пространство и прогоняет все страхи, я забираюсь к тебе в кровать, а ты уже проснулся, улыбаешься мне, притворяешься удивленным, а я тебе верю, а ты не веришь своим глазам, завтрак! Как вкусно, голубчик! И я чмокаю тебя, и ты дважды целуешь меня в ответ, трешь наждачкой. По выходным, дедуль, ты брился редко.

Я хорошо помню тебя, Марио. Но я плохо тебя знал. А могу я поинтересоваться, за какую команду ты болеешь? спросил ты однажды, сидя за рулем своего оранжевого доджа. За «Боку»! завопил я. Эге, так они же неумеки! сказал ты, глядя на меня в зеркало заднего вида. Да сами вы неумеки! ответил я. И тот смех, тот самый, дедушка Марио, тот самый твой смех я и помню. Как ты рассмеялся тогда от удовольствия, ведь пусть даже твой внук не болеет за «Расинг», он все же любит футбол. Смех с открытым ртом и запрокинутым лбом, чистый, без хрипов, хороший смех, дедуль, с чем я тебя могу поздравить.

А еще, например, помню ночь, какую-то ночь. Мы смотрим матч по телевизору. Знаю, что играл «Велес». Не помню, против кого, против «Феррокарриль Оэсте»? Возможно. Мы с тобой сидим на кровати, в бывшей детской Сильвии и Понни. Ты объясняешь мне движения футболистов четко, словно орудуя мелом или скальпелем, и утверждаешь, что в настоящий футбол играют без мяча. Какой же странной мне показалась твоя идея. Мне тогда было всего шесть. И ты, как положено врачу, то ли заботясь о моем здоровье, то ли просто из вредности, в перерыве между первым и вторым таймом заставил меня развернуться к телевизору спиной, потому что так долго смотреть на экран вредно для глаз. Я слушался тебя и прятал лицо в подушке. А сам ты продолжал смотреть рекламу. Дедушка, а как же твои глаза? Не волнуйся, мои уже и так испортились.

В нашу последнюю встречу ты посадил дерево. Черт, ты даже умер символично. Посадив плакучую иву. На клочке земли, который вы с бабушкой Доритой приобрели вместе с моими родителями. Рядом с Монте-Гранде, по дороге в аэропорт. Там мы вместе посадили иву. Я, если честно, едва удерживал лопату в руках; ты обливался потом. Жилистый, почти безволосый, с отвисшей грудью, ты все яростнее погружал лопату в землю и уже сам готовился войти в нее.

Ты раздражался без причины. Раньше у тебя всегда был очень легкий характер, но теперь ты часто сердился и прекрасно знал почему. Ты, врач-хитрец, знал причину лучше, чем никто другой. Твое сердце. Его корням не хватало полива. Никто особо не пекся о твоем здоровье, а сам ты и подавно: так же, как прадед Хакобо (способы саморазрушения передаются по наследству?), ты, престарелый ребенок, тайком курил в ванной, уходил на долгие прогулки, а возвращался с ментоловой пластинкой во рту. Ты продолжал много работать. Не хотел становиться собственным пациентом.

Теперь я пишу заметки в твоем блокноте: мне удалось достать один из тех, что были когда-то у тебя в кабинете. Сначала я хотел сохранить его нетронутым, белым, словно реликвию. Но потом мне подумалось, что ты предпочел бы, чтобы я использовал его. Испиши я этот, ты дал бы мне новый. Так что я медленно и бережно заканчиваю твой блокнот. Блокнот с длинными узкими страничками. Снова перечитываю печать.

Доктор Марио Неуман, да. Ном. 9433, незнакомый мне номер. Доцент кафедры по нормальной анатомии человека медицинского факультета университета Буэнос-Айреса, преподаватель, ну разумеется, вот в кого они пошли, мой отец и брат Диего. Заведующий хирургическим отделением Центрального железнодорожного госпиталя: рассказывают, как ты был предан своему делу, как по воскресеньям ходил в больницу заменить лампочки и обойти пациентов, что тебя занимали их проблемы, что и для них ты был дедушкой. Общая хирургия: говорят, ты был выдающимся торакальным хирургом; помню, как за столом ты орудовал ножом, чтобы хорошенько очистить куриные косточки.

Дальше, внизу страницы, слева, указаны дни частных консультаций: понедельник, среда и пятница. Смотри-ка, сегодня как раз среда. Хотя уже поздновато. Ты все равно бы принял меня? Для записи на консультацию нужно звонить на номер 983–5112, которого больше не существует. А что случится, если я наберу его? Я знаю, что ты отвечал на несвоевременные звонки. Даже на твой личный номер, на 784–6122.

А вдруг мне ответят? А вдруг на той стороне рассмеются чисто, без хрипов? Может быть, по такому неотложному случаю я бы скорее лично пришел к тебе в консультацию: Медрано 237, цокольный этаж A. По лестнице не подниматься. Войти внутрь и столкнуться с твоей тенью.

Я плохо тебя знаю, Марио. Я хорошо тебя помню. Со временем все лучше. Я помню о будущем, о том времени, которое мы не проживем вместе. Вижу, каким оно было бы, смотри, какое оно.

Я знаю, Марио, что ты не был героем. Герои — портреты на далеком расстоянии. Я постепенно узнаю все больше о твоей лжи, о твоем молчании, о твоем бегстве, ну и что тут такого. Каждый нуждается в дедушке, так что я упрямо пишу тебе. А если тебя нет, позволь мне тебя выдумать. Дедушка Марио. Как одиноко порой делается от слов, но, слава богу, хоть они у нас есть.