В двадцать лет бабушка Дорита, хоть верилось в это с трудом, была «ужасно застенчивой». По крайней мере, так утверждала она сама, откровенничая о своей молодости. Почти все время она проводила с родителями, в кругу их друзей. Среди знакомых Хонаса и Сары встречалось много интересных людей, но было мало ее одногодок. К тому же Дорита краснела как помидор, стоило только какому-нибудь парню с ней поздороваться. Родители, в надежде найти для дочери какое-нибудь развлечение, записали ее в местный еврейский социально-спортивный центр. Там она так и не выучилась ни плавать, ни делать хоть что-нибудь, что требовало попеременно двигать то одной, то другой ногой. «Дома, понимаешь ли, мы упражняли только извилины», — объясняла мне Дорита, заваривая себе мате и потирая лодыжки с гримасой боли. Ни один вид спорта бабушку не увлек, ни одной медали она не получила, как, впрочем, и особых знаний о еврейской культуре. Зато у нее закрутился странный роман.
Бабушка Дорита познакомилась с дедушкой Марио благодаря доске. Точнее сказать, она увидела его статью, пришпиленную к доске на стене клуба. В статье говорилось об атомной энергии. Шел сорок пятый год: тема еще была не столь изучена, но, к сожалению, чрезвычайно актуальна. Какая-то другая энергия, куда более эндогенного характера, зародила в ней интерес к автору статьи. Ей тут же захотелось узнать, кто он такой. Кто-то сказал, что автор сидит в тюрьме Девото за участие в студенческом бунте. Дорита спросила, не на физика ли он учится, и ей ответили, что нет, что он учится на медика. Бабушка улыбнулась и, наверное, покраснела. Как помидор.
Дорита в компании подруг отправилась навестить задержанных студентов из еврейского клуба, которых вот-вот должны были выпустить на свободу. Передали им пирожные, сигареты и последние новости. Среди задержанных был и Марио, который целыми днями читал в своей камере учебники по антропологии, завернувшись в серое пальто и не принимая участия в ожесточенных спорах товарищей. Он стыдливо шептал, что арестован по ошибке, что впервые вышел на митинг и что лично его на самом деле не особо волнуют ни президент Фаррель, ни Перон. Парень, так мало напоминавший настоящего героя, вызывал у бабушки все больший интерес. А дед покорно соглашался выглядеть интересным.
Едва выйдя из тюрьмы, Марио возвратился домой в своем длиннополом завшивленном пальто. Нахмуренная бабушка Лидия встретила сына накрытым столом, полным домашних яств. И тут же нанесла ему оскорбление, которое Марио нескоро ей простил: вместо того чтобы отправить пальто сына — его товарища по плену — в стирку, она без промедления пальто выбросила. Так маленькое приключение моего деда, как и многие другие неудобные семейные воспоминания, оказалось на свалке памяти.
Вскоре Марио и Дорита начали встречаться наедине. «Да просто мы понравились друг другу», — уклончиво отвечала бабушка, и тут уж мне вполне верилось, что в молодости она могла покраснеть в присутствии мужчины. Сгорая от взаимной симпатии, они договорились вместе написать статью. Тему выбрали весьма остроумно: дети-амбидекстры. Так они соблазняли друг друга, работая в четыре руки. Марио обещал взять на себя медицинскую сторону вопроса, а Дорита — педагогическую. Через несколько лет он и сам стал амбидекстром. Хирург с железной хваткой. Никогда больше я не видел, чтобы кто-нибудь зажигал спичку одной рукой. Что касается статьи, ее так и не дописали. Бабушка с дедушкой заняли руки чем-то поинтереснее и посвятили себя другим детям.
Первой стала тетя Сильвия. Вторым — мой отец. В 1955 году, когда случилась так называемая Освободительная революция, президенту Перону пришлось покинуть страну, а прабабушке Саре — наш мир. Она ушла без жалоб, лицом к стене. Дорита ждала третьего, последнего ребенка. Так как ожидалась девочка, то, следуя традиции, Дорита решила назвать дочь в честь своей умершей матери. Однако та впоследствии отвергла свое скорбное наследство. Девочке, унаследовавшей глаза Сары и прабабкину способность смущать всех взглядом, с раннего детства не нравилось данное ей имя. Ненавижу, ненавижу, в бешенстве твердила она, вернувшись из школы. И в итоге решила его сменить. Назвалась Понни, под стать своим длиннохвостым прическам. Однажды она продиктовала новое имя по буквам и добилась, чтобы все ее так и называли. Моя тетя-прядельщица-ковров, влюбленная в Бразилию, неукротимая, стремительная тетя Понни.
Овдовев, прадед Хонас женился во второй раз. Анита казалась антитезой — или даже антидотом — прабабушки Сары: веселая, смешливая, похотливая. И Хонас, как подобает истинному марксисту, не возражал против диалектики. Его новая жена ходила в брюках и, что считалось куда более неслыханным, разъезжала на собственном автомобиле. Моя прабабушка Анита: самая молодая из всех молодых.