Это случилось не во время чтения «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!» или какой-либо другой книги о рациональности, ибо изложенное в них я принимал как нечто само собой разумеющееся. Путь начинается тогда, когда замечаешь серьезное несовершенство в своем текущем искусстве и ощущаешь стремление стать лучше — создавать новые навыки, выходящие за рамки тех полезных, но недостаточных, что были найдены в книгах.

В последние мгновения моей первой жизни мне было пятнадцать лет, и я прокручивал в памяти приятное, преисполненное собственной праведности воспоминание из далекого детства. Мои воспоминания о столь раннем возрасте смутные: в голове стоит картинка, но сколько точно мне было лет, я не помню. Думаю, лет шесть или семь, а само событие произошло в летнем лагере.

А произошло изначально вот что: вожатый, парень-подросток, выстроил нас, ребят помладше, в шеренгу и предложил такую игру: мальчик, стоящий в конце шеренги, должен проползти у нас между ног, а мы будем шлепать его, пока он ползет, после чего настанет очередь следующего восьмилетнего мальчика с конца. (Возможно, дело просто в том, что я утратил детскую невинность, но я невольно задаюсь вопросом...) Я отказался играть в эту игру, и мне велели идти сидеть в углу.

Это воспоминание — об отказе шлепать и быть отшлепанным — стало для меня символом того, что даже в столь раннем возрасте я не желал находить радость в причинении боли другим. Что я не собирался покупать право шлепнуть чужую задницу ценой шлепка по собственной; не собирался платить своей болью за возможность причинить боль другому. Я отказался играть в игру с отрицательной суммой.

И тут, в возрасте пятнадцати лет, я внезапно понял, что все это неправда. Я отказался вовсе не из принципиального неприятия игр с отрицательной суммой. О «дилемме заключенного» я узнал довольно рано, но все же не в семь лет. Я отказался просто потому, что не хотел, чтобы мне было больно, а посидеть в углу казалось приемлемой ценой за то, чтобы избежать боли.

И что еще важнее, я понял, что всегда это знал — что настоящее воспоминание всегда таилось в уголке моего разума, и я лишь на долю секунды бросал на него мысленный взор, а затем поспешно отводил взгляд.

Сделав свой самый первый шаг по Пути, я уловил это ощущение — обобщил этот субъективный опыт — и сказал себе: «Так вот каково это — запихивать неудобную правду в дальний угол ума! Теперь я буду замечать каждый раз, когда так делаю, и вычищу все свои углы!»

Эту дисциплину я назвал одномыслием, по аналогии с оруэлловским двоемыслием. При двоемыслии забываешь, а затем забываешь, что забыл. При одномыслии замечаешь, что забываешь, и тогда вспоминаешь. В уме одновременно удерживается лишь одна непротиворечивая мысль.

«Одномыслие» стало моим первым новым навыком рационалиста, о котором я не читал в книгах. Сомневаюсь, что оно оригинально с точки зрения академического приоритета, но этого, к счастью, и не требуется.

Да, и ещё: в свои пятнадцать лет я очень любил давать всему названия.

Пугающие глубины предвзятости подтверждения кажутся бездонными. Не бесконечно — ведь мозг обладает конечной сложностью, — но достаточно долго, чтобы казаться бесконечными. Вы продолжаете обнаруживать (или читать о них) всё новые механизмы, с помощью которых ваш мозг отпихивает мешающие вещи с дороги.

Но юный я вымел немало углов той своей первой метлой.

*