Если учесть, что наши групповые инстинкты оптимизированы для общин охотников-собирателей численностью около 50 человек, где все знают друг друга, начинает казаться чудом, что современные крупные институты вообще выживают.

Ну — существуют правительства со специализированными армиями и полицией, способные собирать налоги. Это чуждый нашим предкам уклад, который восходит к возникновению оседлого земледелия и извлекаемых излишков; человечество до сих пор с трудом приспосабливается к нему.

Существуют корпорации, в которых денежные потоки контролируются централизованным руководством, — еще один чуждый предкам уклад, восходящий к появлению крупной торговли и профессиональной специализации.

А в мире с огромным населением и тесными контактами мемы эволюционируют, становясь гораздо более вирулентными, чем в среднем в первобытной среде; эти мемы грозят вечным проклятием, обещают рай и опираются на класс профессиональных жрецов для своего распространения.

Но по большому счету ответ на вопрос «Как выживают крупные институты?» звучит так: «Никак!» Подавляющее большинство крупных современных институтов — некоторые из которых жизненно важны для функционирования нашей сложной цивилизации — попросту даже не возникают.

Впервые я осознал это, когда понял, как финансируется Наука: а именно, не за счет частных пожертвований отдельных людей.

Традиционно Наука финансируется правительствами, корпорациями и крупными фондами. Мне довелось лично убедиться, что собрать деньги на Науку с частных лиц поразительно трудно. Если только речь не идет об исследованиях болезни, калечащей своих жертв — да и то не факт.

Почему? На самом деле люди просоциальны; они дают деньги, например, приютам для щенков. Наука — один из величайших общественных интересов, и люди даже прекрасно это понимают. Почему же тогда не Наука?

Любой конкретный научный проект — скажем, изучение генетики трипанотолерантности у крупного рогатого скота — эмоционально не подходит для индивидуальной благотворительности. У науки длинный временной горизонт, требующий постоянной поддержки. Промежуточные или даже итоговые пресс-релизы вряд ли способны вызвать сильные эмоции. Вы не можете пойти туда волонтером; это работа для специалистов. Фотография ученого, чью зарплату (на уровне рыночной или чуть ниже) вы спонсируете, не производит такого впечатления, как снимок пучеглазого щенка, которому вы помогли обрести новый дом. Вы не получаете той мгновенной обратной связи и ощущения сиюминутного достижения, которые необходимы, чтобы человек продолжал тратить собственные деньги.

По иронии судьбы я окончательно осознал это не на примере собственной работы, а когда задумался: «Почему читатели Сета Робертса не объединятся, чтобы профинансировать экспериментальную проверку его гипотезы об ожирении? Почему частные филантропы не платят за испытания поливелла-фузора Буссарда?» Это примеры очевидно и до смешного недофинансированных исследований, результаты которой (окажись они верны) принесли бы пользу огромному числу людей. Именно тогда мне пришло в голову, что в самом общем случае Наука эмоционально плохо подходит для того, чтобы люди тратили на неё свои личные деньги.

На самом деле очень немногие вещи подходят для этого при тех людях, которые есть у нас сейчас. Мне кажется, в этом кроется ключ к пониманию того, почему мир устроен именно так — почему так плохо защищены многие личные интересы, почему, к примеру, 200 миллионам взрослых американцев так чертовски трудно контролировать 535 членов Конгресса.

Так как же на самом деле финансируется Наука? Правительствами, которые считают, что должны тратить некоторую сумму на Науку, при этом законодатели или чиновники принимают эти решения — ведь они тратят не совсем свои деньги. Достаточно крупные корпорации решают выделить часть средств на фундаментальные исследования и разработки. Крупные низовые организации, построенные вокруг аффективных спиралей смерти, могут обратить внимание на науку, которая соответствует их идеалам. Крупные частные фонды, распоряжающиеся капиталами, которые богатые люди выделили на поддержание своей репутации, тратят деньги на ту Науку, спонсорство которой обещает выглядеть очень благородно — примерно как выделения денег симфоническим оркестрам или современному искусству. А затем отдельные ученые (или отдельные научные группы) ведут борьбу за контроль над этим уже распределенным бюджетом, отданным в руки членов грантовых комитетов, которые кажутся именно теми людьми, кому и положено оценивать ученых.

Вы редко увидите научный проект, делающий прямую заявку на долю общественных ресурсов; скорее, ресурсы сначала выделяются на Науку в целом, а затем ученые бьются за то, кому именно они достанутся. Даже исключения из этого правила чаще продиктованы политиками (лунная программа) или военными целями (Манхэттенский проект), нежели обращениями ученых к широкой публике.

Я уверен, что если бы широкая публика имела привычку финансировать конкретные научные проекты через частные пожертвования, уйма денег уходила бы впустую, например, на всякую «квантовую чушь» — если предположить, что публика каким-то образом приобрела бы эту привычку без изменения каких-либо других характеристик людей или общества.

Но все же любопытно: Науке удается выживать не потому, что в наших коллективных личных интересах её развивать, а скорее потому, что она присосалась как паразит к тем немногим формам крупных организаций, которые вообще способны существовать в нашем мире. А ведь есть множество других проектов, которые попросту даже не возникают.

Мне кажется, современному человечеству крайне плохо удаются скоординированные усилия ради удовлетворения коллективных личных интересов. Эта задача слишком чужда эволюционному опыту наших предков, когда масштабы превышают 50 человек. Существуют лишь крупные сборщики налогов, крупные торговцы, супермемы, редкие люди, наделенные огромной властью, да еще несколько структур вроде Науки, которые могут паразитировать на них.

*