Не столь уж скрытая цель Less Wrong заключается в том, что существует множество начинаний, которые выигрывают от распространения рациональности, — поскольку требуется чуть больше рациональности, чем обычно, чтобы разглядеть их правоту и стать их сторонником или хотя бы сочувствующим наблюдателем. Не только такие очевидные вещи, как атеизм, но и, к примеру, легализация марихуаны — где хотелось бы, чтобы люди чуть лучше осознавали собственные мотивы и природу сигнализирования, а также в большей степени руководствовались неудобными холодными фактами. Научно-исследовательский институт машинного интеллекта (MIRI) был лишь необычайно крайним примером подобного: дело дошло до того, что после многолетнего топтания на месте я просто развёл руками и в явном виде перешёл к рекурсивной задаче — подготовке рационалистов.

Но, разумеется, далеко не все рационалисты, которых я подготовлю, заинтересуются моим собственным проектом — и это нормально. Невозможно присвоить всю ценность, которую вы создаёте, а попытки сделать это могут повлечь неприятные побочные эффекты.

Если сторонники других начинаний окажутся достаточно просвещёнными, чтобы мыслить так же...

Тогда все те движения, которые выигрывают от распространения рациональности, смогут, пожалуй, получить нечто вроде стандартизированного материала, на который они смогут указывать своим сторонникам — общую задачу, централизованную ради экономии усилий, — и считать, что попутно они тоже сеют немного рациональности. Они не присвоят всю ценность, которую создают. И это нормально. Они получат часть ценности, созданной другими. Атеизм имеет мало общего напрямую с легализацией марихуаны, но если и атеисты, и противники запретительных мер готовы немного отступить назад и поговорить об общем абстрактном принципе — о необходимости смотреть в лицо неприятной истине, мешающей произнести красивую праведную тираду, — тогда и атеизм, и сторонники легализации марихуаны извлекут некоторую пользу из общих усилий.

Но для этого требуется — я знаю, что повторяюсь, но это важно, — чтобы вы были готовы не претендовать на всю создаваемую вами ценность. Требуется, чтобы в процессе разговора о рациональности вы сохраняли способность временно помалкивать о собственном деле, пусть даже оно и является самым лучшим делом на свете. Требуется, чтобы вы не рассматривали другие движения (а они — вас) как конкурентов в борьбе за ограниченный круг рационалистов с ограниченной способностью оказывать поддержку; а наоборот, создавали больше рационалистов и увеличивали их способность помогать. Вы пожнёте лишь часть плодов собственных трудов, но при этом пожнёте и часть плодов чужого труда.

Если вы и они расходитесь во мнениях — особенно касательно приоритетов, — вы должны быть готовы согласиться помалкивать об этих разногласиях. (За исключением, возможно, специализированных площадок, находящихся в стороне от основного русла дискуссии, где подобные разногласия разбираются целенаправленно.)

Один человек, вступавший в должность президента некой организации, как-то заметил, что этой организации не особо везло с лозунгом «Это лучшее, что вы можете сделать», если сравнивать, к примеру, с колоссальным успехом Фонда X-Prize, который доносил до состоятельных людей простой посыл: «Вот крутая штука, которую вы можете сделать».

Это одно из тех озарений, когда ты изумлённо моргаешь, а затем осознаёшь, насколько же в этом много смысла. Человеческий мозг не способен осознать масштаб высоких ставок, люди даже отдалённо не похожи на максимизаторов ожидаемой полезности, а сами мы в массе своей — альтруистические акратики. Слова «Это лучшее дело» не особо прибавляют мотивации по сравнению со словами «Это крутое дело». Они лишь накладывают куда более суровое бремя доказывания. И провоцируют неприятные, убивающие мотивацию сравнения со всеми остальными известными вам добрыми делами (что грозит обесценить то моральное удовлетворение, которое вы уже успели получить).

Если исходить из предположения, что каждый по умолчанию является альтруистическим акратиком (тем, кто хотел бы делать больше, но не может себя заставить), — или, по крайней мере, что большинство интересующих нас потенциальных сторонников подходят под это описание, — тогда грызня по поводу того, какое начинание лучше всего поддерживать, может привести к снижению общего объёма альтруизма.

«Но ведь доллары взаимозаменяемы, — возразите вы. — Доллар, потраченный на одно дело, действительно нельзя потратить на другое!» На что я отвечу: но люди как когнитивные системы вовсе не являются максимизаторами ожидаемой полезности. Доллары списываются с разных мысленных счетов и при разных обстоятельствах требуют разного количества силы воли (которая и есть истинный ограничивающий ресурс). В рамках мысленного учёта люди стремятся распределять свои пожертвования, чтобы минимизировать сожаления в случае неудачи одного из начинаний, так что рассказ о дополнительном проекте может лишь увеличить общую сумму, которую они готовы пожертвовать.

Разумеется, у принципа благожелательной терпимости есть свои границы. Если чей-то любимый проект — обучение сальсе, было бы огромной натяжкой заявить, будто эти люди работают над достойной подзадачей великого общего проекта Нового Просвещения ради человеческого прогресса.

Но в той мере, в какой некая задача действительно является делом, выполнения которого вы желали бы на благо человечества... придирчивые сравнения этого проекта с Вашим-Самым-Любимым-Проектом могут помочь вашему собственному начинанию далеко не так сильно, как кажется. Возможно, нам стоит приучить себя говорить практически на любых площадках: «Вот крутой рационалистический проект», а не «Только мой проект приносит наивысшую отдачу в виде ожидаемых утилонов на предельный доллар». Если кто-то достаточно хладнокровный, чтобы максимизировать ожидаемую полезность взаимозаменяемых денег без оглядки на эмоциональные побочные эффекты, прямо об этом спросит, мы могли бы направить его на специализированный подфорум, где каждый претендующий на высший приоритет бьётся за первенство. Хотя, если всё пойдёт хорошо, те проекты, что действительно имеют серьёзные основания жаловаться на обделённость вниманием, привлекут больше инвестиций, их предельная доходность упадёт, и победитель среди конкурирующих притязаний перестанет быть очевидным.

Если существует множество рационалистических проектов, выигрывающих от повышения ватерлинии здравомыслия, то их взаимная терпимость и совместный вклад в распространение рациональности гипотетически могут столкнуться с проблемой общего достояния. Но с этим, кажется, не так уж трудно справиться: если какая-то группа не желает делиться созданными ею рационалистами или упоминать при них о том, что могут существовать другие проекты Нового Просвещения, то любые общие централизованные рационалистические ресурсы могут просто убрать упоминание их проекта как крутого дела.

Хотя всё это — идеалистическая и устремлённая в будущее мысль, польза для всех нас могла бы заключаться в том, что мы обнаружим важные вещи, которые упускаем прямо сейчас. У столь многих рационалистических проектов сторонников мало, и они разбросаны по миру; если бы мы все могли считать себя частью Общего Проекта человеческого прогресса, Нового Просвещения, вероятность найти десятерых из нас в любом отдельно взятом городе стала бы существенно выше. Сейчас сторонникам многих из этих проектов бывает немного одиноко. Рациональность, возможно, и не самая важная вещь в мире — ею, разумеется, является то, что мы защищаем, — но это крутая вещь, которая объединяет многих из нас. Мы могли бы многое приобрести, если бы стали идентифицировать себя в том числе и как рационалисты.

*