Чтобы учить людей теме, которую вы назвали «рациональностью», полезно, чтобы они этой «рациональностью» интересовались. (Есть и менее прямые способы научить людей обретать карту, отражающую территорию, или оптимизировать реальность в соответствии с их ценностями; но явный метод и есть тот путь, который я обычно выбираю.)

И когда люди объясняют, почему они не заинтересованы в рациональности, один из самых частых доводов обычно звучит примерно так: «О, я знал парочку рациональных людей, и они не казались счастливее».

О ком они думают? Вероятно, об объективисте или ком-то в этом роде. Может быть, о каком-то знакомом, обычном ученом. Или об обычном атеисте.

Это действительно не так уж много рациональности, как я уже говорил ранее.

Даже если ограничиться людьми, способными вывести теорему Байеса — а это отсеет, сколько, процентов 98 вышеназванной публики? — это всё равно не бог весть какая рациональность. В конце концов, это довольно базовая теорема.

С самого начала у меня было ощущение, что должна существовать некая когнитивная дисциплина, некое искусство мышления, изучение которого делало бы учеников заметно более компетентными, более грозными — эквивалент получения нового уровня крутизны.

Но когда я оглядываюсь вокруг в реальном мире, я этого не вижу. Иногда я замечаю намек, эхо того, что, по моему мнению, должно быть возможно, когда читаю работы таких людей, как Робин Доуз, Дэниел Гилберт, Джон Туби и Леда Космидес. Несколько очень редких и очень заслуженных исследователей в области психологических наук, которых рациональность заботит очень сильно — подозреваю, до такой степени, что их коллегам становится неловко, ведь так сильно переживать из-за этого как-то не круто. Я вижу, что они нащупали ритм, единство, которое начинает пронизывать их аргументы —

И все же даже это... на самом деле тоже не бог весть какая рациональность.

Даже среди тех немногих, кто впечатляет меня намеком на зарождающуюся мощь, — я не думаю, что их мастерство в рациональности может сравниться, скажем, с мастерством Джона Конвея в математике. Базовые знания, на которые мы опирались, строя свое понимание — если выделить только те части, которые мы использовали, а не всё то, что нам пришлось изучить, чтобы их найти, — вероятно, не сопоставимы с тем, что профессиональный инженер-ядерщик знает о ядерной инженерии. Возможно, они даже не сопоставимы с тем, что инженер-строитель знает о мостах. Мы тренируем свои навыки — да, тренируем, теми кустарными способами, которым научились сами; но эта практика, вероятно, не идет ни в какое сравнение с режимом тренировок олимпийского бегуна или даже обычного профессионального теннисиста.

И корень этой проблемы, как я подозреваю, кроется в том, что мы так и не собрались вместе и не систематизировали наши навыки. Нам приходилось создавать всё это самостоятельно, на ходу, а возможностям одного ума есть предел, даже если ему удается опираться на труды в смежных областях.

Главным препятствием на пути к тому, чтобы сделать это так, как это действительно должно быть сделано, является сложность проверки результатов программ обучения рациональности, необходимой для создания научно обоснованных методик обучения. Я напишу об этом подробнее, поскольку считаю, что умение распознавать успешное обучение и отличать его от неудачного — это ключевое, блокирующее препятствие.

Время от времени проводятся эксперименты по устранению конкретных когнитивных искажений, но обычно это выглядит так: «Дайте студентам потренироваться в этом в течение часа, а через две недели проверьте их». А не так: «Проведите половину записавшихся через версию А трехмесячной летней программы обучения, а половину — через версию Б, и опросите их через пять лет». Здесь виден предполагаемый объем усилий, который, по моему мнению, должен вкладываться в программу обучения для людей, настроенных Серьезно, в отличие от подхода в духе «сделаем пару ленивых выстрелов наугад, потратив от силы час времени или вроде того».

Дэниел Берфут блестяще предполагает, что именно поэтому интеллект кажется столь важным фактором в рациональности: когда вы импровизируете на ходу, почти не имея подготовки или систематической практики, интеллект в конечном итоге оказывается самым важным фактором в сухом остатке.

Почему «рационалисты» не окружены видимым ореолом могущества? Почему их нет на высших ступенях любой элиты, отбираемой по любому критерию, связанному с мышлением? Почему большинство «рационалистов» кажутся самыми обычными людьми, разве что с интеллектом чуть выше среднего, у которых просто появился еще один конек?

На это есть несколько ответов; но один из них, несомненно, заключается в том, что они получили меньше систематической подготовки по рациональности в менее систематическом контексте, чем обладатель черного пояса первого дана получает в искусстве бить людей.

Я не исключаю себя из этой критики. Я не бейсуцай, потому что есть пределы тому, как много Искусства можно создать в одиночку и насколько успешно можно угадывать без доказательной статистики результатов. Я знаю лишь одно применение рациональности, которое можно назвать «устранением путаницы в мыслях». Этого я просил от своего мозга, это он мне и дал. Думаю, существуют и другие искусства, обучением которым зрелая программа подготовки по рациональности не пренебрегла бы, и они сделали бы меня сильнее, счастливее и эффективнее — если бы я только мог пройти стандартизированную программу обучения, использующую лучшие из экспериментально доказавших свою эффективность методик. Но для того колоссального, сосредоточенного усилия, которое я приложил, чтобы с нуля создать свое единственное подискусство рациональности, в моей жизни просто нет места для более чем одного такого дела.

Я считаю себя в чём-то большим, а в чём-то меньшим, чем обладатель черного пояса первого дана. Я могу пробивать кирпич и сейчас работаю над сталью на своем пути к адамантию, но мои представления о том, как бить ногами, бросать или блокировать, — на уровне обычного уличного бойца.

Почему существуют школы боевых искусств, но нет додзё рациональности? (Это был первый вопрос, который я задал в своем самом первом посте в блоге.) Неужели бить людей важнее, чем думать?

Нет, но гораздо легче проверить, когда ты действительно попал по кому-то. В этом часть ответа, и притом ключевая.

Но, возможно, ещё важнее другое: в мире есть люди, которые хотят бить и верят, что должно существовать систематическое искусство удара, которое сделает их заметно более грозными бойцами, обладающими скоростью, грацией и силой, недосягаемыми для неуклюжих попыток нетренированных людей. Поэтому они идут в школу, которая обещает этому научить. И эта школа существует потому, что когда-то очень давно у кого-то возникло предчувствие, что возможно нечто большее. Они собирались вместе, делились приемами, тренировались, формализовали, снова тренировались и разработали Систематическое Искусство Удара. Они зашли так далеко, потому что считали, что должны быть крутыми, и были готовы выложиться ради этого по полной.

И со своим стремлением они чего-то добились — в отличие от тысячи других провалившихся стремлений к крутизне — потому что они могли понять, когда попали по кому-то, а школы регулярно соперничали друг с другом в реалистичных состязаниях с четко определенными победителями.

Но ещё до этого было само стремление, желание стать сильнее, ощущение того, что возможно нечто большее. Видение скорости, грации и силы, которыми они ещё не обладали, но могли обладать, если бы были готовы много трудиться — именно оно побуждало их систематизировать знания, тренироваться и проводить испытания.

Почему же у нас нет Искусства Рациональности?

В-третьих, потому что современным «рационалистам» трудно работать в группах — об этом я ещё скажу подробнее.

В-вторых, потому что трудно проверить успехи в обучении или определить, какая из двух школ сильнее.

Но во-первых, потому что людям не хватает ощущения того, что рациональность — это нечто такое, что следует систематизировать, тренировать и проверять, как боевое искусство; что за ней должно стоять столько же знаний, сколько за ядерной инженерией; что её суперзвёзды должны тренироваться так же упорно, как шахматные гроссмейстеры, а её успешных практиков должна окружать очевидная аура крутизны.

И наоборот, они не смотрят на отсутствие заметного превосходства и не говорят: «Должно быть, мы делаем что-то не так».

«Рациональность» просто кажется еще одним увлечением или коньком, о котором судачат на вечеринках, — своего рода нарядом для разговоров, почти или совсем не влияющим на реальную жизнь; и кажется, будто в этом тоже нет ничего плохого.

*