У многих ранних культур это утверждение вызвало бы недоверие. Обычно это называют «анимизмом». Люди полагали, что у деревьев, камней, ручьев и холмов есть духи — ведь, в самом деле, почему бы и нет?

В самом деле, если куски плоти, известные как «люди», содержат мысли, почему бы кускам дерева, известным как «деревья», тоже их не содержать?

Мои мышцы сокращаются по моей воле, а вода течет в реке. Кто сказал, что у реки нет воли двигать эту воду? Река выходит из берегов и затапливает место сбора моего племени — почему бы не подумать, что она разозлилась, раз уж привела свои части в движение, чтобы навредить нам? Именно так мы бы и подумали, если бы чей-то кулак врезался нам в нос.

Нет никаких очевидных причин — во всяком случае, очевидных охотнику-собирателю, — почему этого не может быть. Это кажется глупой ошибкой лишь тогда, когда вы путаете странность с глупостью. Естественно, вера в духов, одушевляющих реки, кажется нам «странной», ведь наше племя в это не верит. Но нет ничего очевидно глупого в мысли, что у огромных масс движущейся воды есть духи, точно так же как они есть у наших собственных кусков движущейся плоти.

Будь эта идея очевидно глупой, в нее никто бы не поверил. Точно так же, как на протяжении веков никто не верил в очевидно глупую мысль, будто Земля движется, хотя кажется неподвижной.

Разве очевидно, что деревья не умеют думать? Деревья, не будем забывать, на самом деле приходятся нам дальними родственниками. Если заглянуть достаточно далеко в прошлое, у вас обнаружится общий предок с папоротником. И раз уж куски плоти могут мыслить, почему кускам дерева этого делать нельзя?

Чтобы вам стало очевидно, что дерево не мыслит, вы должны принадлежать к культуре, в которой есть микроскопы. И не какие-нибудь микроскопы, а действительно хорошие.

Аристотель считал мозг органом для охлаждения крови. (К счастью, наши представления о собственном мозге почти никак не влияют на его реальную работу.)

Египтяне при мумификации просто выбрасывали мозг.

Алкмеон Кротонский, пифагореец V века до н. э., указал на мозг как на вместилище разума, поскольку сумел проследить путь зрительного нерва от глаза к мозгу. И все же при том объеме доказательств, которым он располагал, это было не более чем догадкой.

Когда центральная роль мозга перестала быть догадкой? Я не настолько хорошо знаю историю, чтобы ответить на этот вопрос, да и четкой границы тут, скорее всего, не было. Возможно, этот рубеж стоит провести там, где ученые исследовали анатомию нервов и обнаружили, что разрыв нервной связи с мозгом парализует движения и лишает чувствительности?

Но даже это указывает лишь на некий таинственный дух, бегущий по нервам. Кто скажет, что дерево или вода, пусть у них и нет этих тонких нитей, обнаруженных в человеческом теле, не могут проводить этот же таинственный дух иным путем?

Я потратил некоторое время в Сети, пытаясь найти тот самый момент, когда кто-то обратил внимание на невероятно запутанную внутреннюю структуру нейронов головного мозга и сказал: «Постойте, держу пари, что весь этот гигантский клубок занимается сложной обработкой информации!» Особого успеха я не добился. (Это был не Камилло Гольджи — о запутанности нейронных связей знали еще до него.) Возможно, и здесь не было какого-то одного переломного момента.

Но именно открытие этой запутанности, теория естественного отбора Чарльза Дарвина и представление о познании как о вычислении, на мой взгляд, положили начало процессу, в результате которого антропоморфизм стал очевидно ошибочным.

Именно с этого момента вы можете посмотреть на дерево и сказать: «Я не вижу в биологии дерева ничего, что занималось бы сложной обработкой информации. Не вижу я этого и в его поведении, а если это скрыто так глубоко, что никак не влияет на поведение дерева, то откуда взяться давлению отбора в пользу столь сложной обработки информации?»

Именно с этого момента вы можете посмотреть на реку и сказать: «Вода не содержит структур, реплицирующихся с долгосрочным наследованием и значительной изменчивостью, подверженной итеративному отбору. Так с чего бы у реки возникла структура столь же сложная и функционально оптимизированная, как мозг?»

Именно с этого момента вы можете посмотреть на атом и сказать: «Гнев может казаться простым чувством, но это не так, и ему просто негде поместиться в таком простом объекте, как атом — если только внутри кварков не скрываются целые вселенные субчастиц; но даже в этом случае, раз уж мы никогда не замечали признаков атомного гнева, он никак не влиял бы на известные нам высокоуровневые явления».

Именно с этого момента вы можете посмотреть на щенка и сказать: «Родители щенка могут прижимать его к земле, когда он делает что-то не так, но это не значит, что щенок способен к моральным рассуждениям. Согласно современным теориям эволюционной психологии, моральные рассуждения возникли в ответ на куда более сложные социальные вызовы, а в своей полноценной человеческой форме наши моральные адаптации являются результатом давления отбора в ходе словесных споров о племенной политике».

Именно с этого момента вы можете посмотреть на камень и сказать: «В нем нет даже простых деревьев поиска, которые встроены в шахматную программу — откуда у него возьмутся намерения, заставляющие его хотеть катиться со склона, как когда-то думал Аристотель?»

Написано так:

Чжуан-цзы и Хуэй-цзы гуляли по плотине у водопада Хао, когда Чжуан-цзы сказал: «Посмотри, как мальки резвятся и плавают где хотят! Вот в чем истинная радость рыб!»

Хуэй-цзы спросил: «Ты не рыба, откуда тебе знать, чему радуются рыбы?»

Чжуан-цзы ответил: «Ты не я, откуда тебе знать, что я не знаю, чему радуются рыбы?»

Теперь мы знаем.

*