Так вот, я читал (примерно первую половину) книги Адама Франка «Постоянный огонь»,¹ готовясь к своему диалогу на Bloggingheads с ним. Книга Адама Франка посвящена переживанию священного. Обычно я, возможно, не назвал бы это так, но мне, конечно же, знакомо чувство, о котором говорит Франк. Это то, что я чувствую, когда смотрю видео запуска космического шаттла; или то, что я чувствую — в меньшей степени, потому что в нашем мире это слишком привычно, — когда смотрю ночью на звезды и думаю о том, что они значат. Или, скажем, при рождении ребенка. То, что значимо в Разворачивающейся Истории.

Адам Франк полагает, что это переживание — то глубинное, что объединяет науку и религию. В отличие от идеи, что это, к примеру, фундаментальное человеческое свойство, которое религия искажает.

В «Постоянном огне» приводится цитата из «Многообразия религиозного опыта» Уильяма Джеймса:

Под религией... мы будем понимать чувства, действия и опыт отдельных людей в их уединении, поскольку они осознают себя в отношении к тому, что могут считать божественным.

И эта тема развивается дальше: священное — это нечто глубоко личное и индивидуальное.

Это привело меня в полное недоумение. Разве я не должен испытывать чувство священного, если я всего лишь один из многих людей, смотрящих видео о том, как SpaceShipOne выигрывает X-Prize? Почему нет? Неужели я должен считать, что мое переживание священного обязано как-то отличаться от переживания всех остальных зрителей? С чего бы это, если мозг у всех нас устроен одинаково? И действительно, зачем мне нужно верить в свою уникальность? (Но «уникальный» — это действительно еще одно слово, которое использует Адам Франк; чье-то там «уникальное переживание священного».) Является ли это чувство личным лишь в том смысле, что нам вообще трудно выразить словами любое переживание? Но тогда почему это подчеркивается применительно к священному, а не к чиханию?

Меня осенило, когда я понял, что передо мной уловка Эпистемологии Темной Стороны: если вы делаете что-то личным, это защищает его от критики. Вы можете сказать: «Вы не можете критиковать меня, потому что это мой личный, внутренний опыт, к которому вы никогда не получите доступа, чтобы подвергнуть его сомнению».

Но цена самозащиты от критики — это изгнание в одиночество, то самое уединение, которым Уильям Джеймс восхищался как ядром религиозного опыта, как будто одиночество — это нечто хорошее.

Подобные реликты Эпистемологии Темной Стороны — ключ к пониманию множества способов, которыми религия искажает переживание священного:

Таинственность — почему священное обязательно должно быть таинственным? Запуск космического шаттла прекрасно обходится без всякой таинственности. Насколько меньше я ценил бы звезды, если бы не знал, что они собой представляют, если бы они были для меня просто светящимися точками на ночном небе? Но если ваши религиозные убеждения подвергаются сомнению — если кто-то спрашивает: «Почему Бог не исцеляет людей с ампутированными конечностями?» — вы ищете убежища и говорите с глубокомысленным видом: «Это священная тайна!» Чтобы защитить ложь, существуют вопросы, которые нельзя задавать, и ответы, которые нельзя признавать. Так неразрешимость начинает ассоциироваться со священным. И цена защиты себя от критики — отказ от подлинного любопытства, действительно стремящегося найти ответы. Вы будете поклоняться собственному невежеству в отношении временно не решенных вопросов вашего поколения — включая, скорее всего, и те, ответы на которые уже известны.

Вера — на заре религии, когда люди были наивнее, когда даже умные люди действительно верили во всю эту чепуху, религии ставили свою репутацию на карту, ссылаясь на свидетельства о чудесах в своих писаниях. И христианские археологи отправлялись в экспедиции, искренне рассчитывая найти руины Ноева ковчега. Но когда никаких доказательств не обнаружилось, тогда-то религия и совершила то, что Уильям Бартли назвал «бегством к приверженности»: «Я верю, потому что верю!» Так вера без веских доказательств стала ассоциироваться с переживанием священного. И цена защиты себя от критики — это то, что вы жертвуете своей способностью ясно мыслить о священном, развивать свое понимание священного и отказываться от ошибок.

Экспериенциализм — если раньше вы думали, что радуга — это священный завет Бога с человечеством, а потом начали понимать, что Бога не существует, вы можете совершить отступление к чистому переживанию — хвалить себя просто за то, что испытываете столь прекрасные ощущения при мысли о Боге, неважно, существует ли Он на самом деле. И цена защиты себя от критики — это солипсизм: ваш опыт лишается своих референтов. Какое ужасно пустое чувство возникло бы, если бы вы смотрели на шаттл, взмывающий ввысь на столбе пламени, и говорили себе: «Да какая разница, существует ли шаттл на самом деле, пока я это чувствую».

Обособление — если священная сфера не подчиняется обычным правилам доказательства и не подлежит исследованию обычными методами, то она должна качественно отличаться от мира обыденной материи. И в результате мы с меньшей вероятностью сочтем космический шаттл кандидатом на роль чего-то священного, ведь это творение всего лишь человеческих рук. Китс перестал восхищаться радугой и низвел ее до «унылого списка будничных вещей» за то преступление, что ее основа и текстура стали известны. И цена защиты себя от любой обычной критики заключается в том, что вы теряете священность всех просто реальных вещей.

Приватность — об этом я уже говорил.

Из-за подобных искажений нам лучше не пытаться спасти религию. Нет, даже в форме «духовности». Уберите институты и фактические ошибки, вычтите церкви и священные писания, и вы останетесь... со всей этой чепухой о таинственности, вере, солипсистском опыте, замкнутом одиночестве и дискретности.

Изначальная ложь — это лишь начало проблемы. Дальше идут все те пагубные привычки мышления, которые выработались для ее защиты. Религия — это отравленная чаша, из которой нам лучше даже не делать глотка. Духовность — это та же чаша после того, как из нее извлекли исходную крупицу яда, и в ней осталась лишь растворившаяся его часть — чуть менее смертоносная напрямую, но все же не идущая вам на пользу.

Когда ложь защищали веками, а истинное происхождение унаследованных привычек скрылось в тумане, оставив после себя пласт за пластом скрытых недугов, тогда мудрые, я полагаю, предпочтут начать все с чистого листа, вместо того чтобы пытаться выборочно отбросить первоначальную ложь, сохранив при этом защищавшие ее привычки мышления. Просто признайте, что ошибались, полностью откажитесь от этой ошибки, перестаньте вообще ее защищать, перестаньте пытаться доказать, будто вы были правы хотя бы отчасти, перестаньте спасать лицо — просто скажите «Ой!», выбросьте всё целиком и начните заново.

Эта способность — действительно, по-настоящему, без всякой защиты признать, что вы были совершенно неправы, — вот почему религиозный опыт никогда не станет похож на научный. Ни одна религия не способна вобрать в себя эту способность, не утратив себя полностью и не став просто человечностью...

. . . просто смотреть вверх, на далекие звезды. В них верится без натяжки, без постоянной отвлекающей борьбы за то, чтобы отогнать осознание опровергающих свидетельств. Действительно существующее в мире переживание, соединенное со своим референтом, — прочная часть этой разворачивающейся истории. Познаваемые без угрозы, дающие настоящую пищу для любопытства. Разделяемые вместе со множеством других наблюдателей, без нужды укрываться в приватности. Сотканные из той же материи, что и вы сами, и всё остальное. Предельно святая и прекрасная, священная обыденность.

*

1. Адам Франк, The Constant Fire: Beyond the Science vs. Religion Debate (University of California Press, 2009).