Однажды я присутствовал на панельной дискуссии на тему «Совместимы ли наука и религия?». Одна из участниц дискуссии, язычница, бесконечно разглагольствовала о том, как, по её мнению, была создана Земля: когда в первозданной бездне родилась гигантская первозданная корова, которая вылизала из небытия первозданного бога, чьи потомки убили первозданного великана и использовали его труп для создания Земли, и так далее. Рассказ был долгим, детальным и куда более абсурдным, чем идея о том, что Земля держится на спине гигантской черепахи. И выступавшая явно знала науку достаточно хорошо, чтобы понимать это.

Мне до сих пор трудно подобрать слова, чтобы описать то, что я видел, пока эта женщина говорила. Она говорила с... гордостью? Самодовольством? Намеренным выставлением себя напоказ?

Женщина продолжала описывать свой миф о творении целую вечность, как мне показалось, хотя на самом деле это длилось, вероятно, минут пять. Эта странная гордость / самодовольство / выставление напоказ явно имели какое-то отношение к тому, что она знала, что её убеждения научно абсурдны. И дело было не в том, что она ненавидела науку; как участница дискуссии она заявляла, что религия и наука совместимы. Она даже говорила о том, что вполне понятно, почему викинги говорили о первозданной бездне, учитывая землю, в которой они жили, — рационализировала собственную религию! — и тем не менее упорно настаивала на том, что именно в это она «верит», произнося это с особым удовлетворением.

Я не уверен, что концепция «веры в веру» Дэниела Деннета применима к этому случаю. Всё было гораздо страннее. Она не пересказывала свой миф о творении с фанатичной убеждённостью человека, которому нужно успокоить самого себя. Она не вела себя так, будто ожидала, что мы, слушатели, поверим ей, или будто ей требовалась наша вера, чтобы подтвердить её правоту.

Деннет, помимо гипотезы о «вере в веру», также предположил, что многое из того, что называют «религиозным верованием», на самом деле следует изучать как «исповедание веры». Представьте, что инопланетный антрополог изучает группу студентов-постмодернистов, изучающих английскую литературу, которые, казалось бы, все верили, что Вулки Вилькенсен был постутопическим автором. Правильный вопрос здесь, возможно, не «Почему все студенты верят в это странное утверждение?», а «Почему они все пишут это странное предложение в тестах?». Даже если предложение по сути бессмысленно, вы всё равно можете знать, в какой момент от вас требуется пропеть хором ответ.

Думаю, Деннет, возможно, излишне циничен, предполагая, что исповедание веры — это просто произнесение утверждения вслух. Большинство людей достаточно честны, и если они произносят религиозное утверждение вслух, то чувствуют себя обязанными воспроизвести эту словесную формулировку и в собственном потоке сознания.

Но даже концепция «исповедания веры», кажется, не объясняет заявление этой язычницы о вере в первозданную корову. Если бы вам пришлось исповедовать религиозную веру, чтобы удовлетворить священника или единоверца — да чёрт возьми, хотя бы ради собственного представления о себе как о религиозном человеке, — вам пришлось бы притворяться, что вы верите, гораздо более убедительно, чем это делала она. Когда она пересказывала свою историю о первозданной корове с той же странной, выставляющей себя напоказ гордостью, она даже не пыталась быть убедительной — даже не пыталась убедить нас в том, что сама относится к собственной религии серьёзно. Думаю, именно это меня так поразило. Я знаю людей, которые верят, что верят в нелепые вещи, но, когда они исповедуют их, они прикладывают гораздо больше усилий, чтобы убедить самих себя, что относятся к своим убеждениям серьёзно.

В конце концов до меня дошло, что эта женщина не пыталась убедить ни нас, ни даже себя. Её пересказ истории сотворения мира вообще был не о сотворении мира. Скорее, пускаясь в пятиминутную тираду о первозданной корове, она болела за язычество — словно размахивала баннером на футбольном матче. Баннер с надписью «ВПЕРЁД, СИНИЕ!» — это не констатация факта и не попытка убедить; он не должен быть убедительным, это просто кричалка.

Эта странная, выставленная напоказ гордость... как будто она шла обнажённой на гей-параде. (Не то чтобы в хождении обнажённым на гей-параде было что-то плохое. Лесбиянство — это не то, что истина способна разрушить.) Это было не просто выражение поддержки, вроде участия в марше, а вызывающее выражение поддержки, вроде марша нагишом — с уверенностью, что её нельзя арестовать или раскритиковать, ведь она делает это ради своего прайд-парада.

Вот почему для неё было так важно, чтобы то, что она говорит, находилось за гранью нелепости. Если бы она попыталась придать своим словам правдоподобия, это было бы равносильно тому, как если бы она надела одежду.

*