Представьте, что я нахожу бочку, закрытую сверху, но с отверстием, достаточно большим для руки. Я просовываю туда руку и нащупываю маленький изогнутый предмет. Вытаскиваю его, и он оказывается синим — синеватым яйцом. Затем я снова опускаю руку и нащупываю что-то твердое и плоское, с гранями — достав это, я вижу красный куб. Я достаю 11 яиц и 8 кубов, и каждое яйцо оказывается синим, а каждый куб — красным.

Теперь я снова лезу внутрь и нащупываю еще один объект яйцевидной формы. Прежде чем вытащить его и посмотреть, мне нужно угадать: как он будет выглядеть?

Полученные свидетельства не доказывают, что каждое яйцо в бочке синее, а каждый куб красный. Свидетельства даже не особо убедительно на это указывают: 19 объектов — это небольшая выборка. Тем не менее я предположу, что этот яйцевидный объект синий, или, в качестве запасного варианта, красный. Если я предположу любой другой цвет, вариантов окажется столько же, сколько различимых глазом оттенков — да и вообще, кто сказал, что яйцо должно быть одноцветным? Возможно, на нем нарисована лошадь.

Так что я говорю «синее» с обязательным налетом смирения. Ведь я умудренный опытом рационалист и отслеживаю свои допущения и зависимости — я строю догадки, но осознаю, что это лишь догадки... верно?

Но когда из теней на меня прыгает крупный желтый полосатый объект кошачьего вида, я думаю: «Ой! Тигр!» А не: «Хм... объекты, обладающие свойствами крупного размера, желтизны, полосатости и кошачьего вида, ранее часто обладали свойствами "голодный" и "опасный", и, следовательно, хотя это и не является логически необходимым, эмпирически обоснованной догадкой может быть то, что аааауууугхххх ХРУСТЬ ХРУСТЬ ГЛОТ».

Человеческий мозг по какой-то странной причине, похоже, приспособился делать такие выводы быстро, автоматически и без явного отслеживания своих допущений.

И если я назову яйцевидные объекты «блэггами» (от синих яиц), а красные кубы — «рубами», то, когда я снова нащупаю объект яйцевидной формы, я, скорее всего, подумаю: «О, это блэгг», вместо того чтобы размышлять над всей этой проблемой индукции.

Распространено заблуждение, будто слово можно определять как угодно.

Это было бы правдой, если бы мозг относился к словам как к чисто логическим конструктам, аристотелевским классам, из которых невозможно извлечь больше информации, чем в них заложено.

И всё же мозг продолжает заниматься категоризацией, одобряем мы это сознательно или нет. «Все люди смертны; Сократ — человек; следовательно, Сократ смертен» — так говорили древнегреческие философы. Что ж, если смертность входит в ваше логическое определение «человека», вы не можете логически классифицировать Сократа как человека, пока не убедитесь в его смертности. Но — и в этом вся проблема — Аристотель прекрасно знал, что Сократ — человек. Мозг Аристотеля поместил Сократа в категорию «человек» столь же эффективно, как ваш собственный мозг классифицирует тигров, яблоки и всё остальное в вашем окружении: быстро, молча и без вашего сознательного одобрения.

Аристотель установил правила, согласно которым никто не мог сделать вывод, что Сократ — «человек», до тех пор, пока тот не умрет. Тем не менее Аристотель и его ученики продолжали делать выводы о том, что живые люди — это люди, и следовательно, они смертны; они видели отличительные признаки вроде человеческих лиц и тел, и их мозг совершал скачок к предполагаемым свойствам вроде смертности.

Непонимание работы собственного разума, к счастью, не мешает разуму выполнять свою работу. Иначе аристотелики умерли бы с голоду, будучи неспособны сделать вывод о съедобности предмета только потому, что внешне и на ощупь он напоминает банан.

Так что аристотелики продолжали классифицировать окружающие объекты на основе неполной информации, как люди делали всегда. Те, кто изучал аристотелевскую логику, продолжали думать точно так же, но у них сформировалось ошибочное представление о том, что именно они делают.

Если бы вы спросили аристотелевского философа, смертна ли бакалейщица Кэрол, он ответил бы «да». Если бы вы спросили его, откуда он это знает, он ответил бы: «Все люди смертны; Кэрол — человек; следовательно, Кэрол смертна». Спроси вы его, догадка это или уверенность, он ответил бы, что это уверенность (по крайней мере, если бы вы спросили об этом до шестнадцатого века). Спроси вы его, откуда известно, что люди смертны, он ответил бы, что это установлено определением.

Аристотелики оставались теми же людьми, они сохранили свою изначальную природу, но приобрели неверные убеждения касательно собственного функционирования. Они смотрели в зеркало самосознания и видели нечто несхожее с их истинным «я»: они отражались искаженно.

Ваш мозг не относится к словам как к логическим определениям без эмпирических последствий, и вам тоже не следует этого делать. Само создание слова может заставить ваш разум выделить для него категорию и тем самым запустить неосознанные выводы о сходстве. Или заблокировать их; если я создам два ярлыка, я могу заставить ваш разум выделить две категории. Заметили, как я сказал «вы» и «ваш мозг», будто это разные вещи?

Ошибки в представлениях о том, что происходит у вас в голове, не меняют того, что там находится на самом деле, — иначе Аристотель умер бы, как только пришел к выводу, что мозг служит органом для охлаждения крови. Философские ошибки обычно не мешают мгновенным перцептивным выводам.

Но философские ошибки могут серьезно испортить процессы осознанного мышления, к которым мы прибегаем, пытаясь исправить наши первые впечатления. Если вы верите, что можете «определять слово как угодно», не понимая, что ваш мозг продолжает категоризировать объекты без вашего сознательного контроля, то вы не станете прилагать усилий, чтобы подбирать определения с умом.

*