Но что такое вещь? И что такое свойство? Вскоре оба понятия теряются в лабиринте слов, определяемых через другие слова. Эту проблему Стивен Харнад однажды описал как попытку выучить китайский язык по китайско-китайскому словарю.

С другой стороны, если бы вы спросили меня: «Что такое красный?», я мог бы показать на знак «Стоп», затем на чью-то красную рубашку, на красный сигнал светофора, на кровь из случайного пореза, на красную визитку, а потом открыть цветовой круг на компьютере и навести курсор на красную область. Этого, скорее всего, было бы достаточно, хотя, если вы понимаете значение слова «нет», истинные буквоеды настояли бы на том, чтобы я показал на небо и сказал: «Нет».

Кажется, я позаимствовал этот пример у С. И. Хаякавы — хотя точно не уверен, поскольку слышал его давным-давно, в смутных очертаниях моего детства. (Когда мне было двенадцать, мой отец случайно удалил все файлы на моем компьютере. Я ничего не помню о том, что было до этого.)

Но именно так, насколько я помню, я впервые узнал о разнице между интенсиональным и экстенсиональным определениями. Дать «интенсиональное определение» — значит определить слово или фразу через другие слова, как это делается в словаре. Дать «экстенсиональное определение» — значит указать на примеры, как это делают взрослые, когда учат детей. Предыдущее предложение дает интенсиональное определение «экстенсионального определения», что делает его экстенсиональным примером «интенсионального определения».

В голливудском представлении о рациональности и в массовой культуре вообще «рационалистов» часто изображают как людей, одержимых словами и парящих в бесконечном вербальном пространстве, оторванном от реальности.

Однако настоящие традиционные рационалисты всегда настаивали на сохранении тесной связи с опытом:

«Если вы заглянете в учебник химии в поисках определения лития, вам могут сказать, что это элемент, атомный вес которого очень близок к 7. Но если автор обладает более логичным умом, он скажет вам, что если среди стекловидных, полупрозрачных, серых или белых, очень твердых, хрупких и нерастворимых минералов вы будете искать тот, который окрашивает несветящееся пламя в малиновый цвет, и если этот минерал растереть с известью или витеритовым крысиным ядом, а затем сплавить, его можно частично растворить в соляной кислоте; и если этот раствор выпарить, а остаток обработать серной кислотой и надлежащим образом очистить, его можно обычными методами превратить в хлорид, который, будучи получен в твердом состоянии, расплавлен и подвергнут электролизу с помощью полудюжины мощных гальванических элементов, выделит каплю розовато-серебристого металла, плавающего на поверхности бензина; и вещество этой капли и будет образцом лития».

— Чарльз Сандерс Пирс¹

Это пример «логического ума» в представлении подлинного традиционного рационалиста, а не голливудского сценариста.

Но обратите внимание: Пирс на самом деле не показывает вам кусок лития. В его книге не было прикрепленных степлером кусочков лития. Вместо этого он дает вам карту сокровищ — интенсионально определенную процедуру, которая при ее выполнении приведет вас к экстенсиональному образцу лития. Это не то же самое, что просто бросить вам кусок лития, но и не то же самое, что сказать «атомный вес 7». (Хотя, если бы у вас были достаточно зоркие глаза, фраза «3 протона», возможно, позволила бы вам распознать литий с первого взгляда...)

Итак, перед нами интенсиональное и экстенсиональное определения — способ объяснить кому-то другому, что вы имеете в виду под тем или иным понятием. Когда выше я говорил об «определениях», я говорил о способе передачи понятий — о том, как объяснить кому-то другому, что вы подразумеваете под словами «красный», «тигр», «человек» или «литий». Теперь давайте поговорим о самих понятиях как таковых.

Реальным интенсионалом моего понятия «тигр» будет нейронный паттерн (в моей височной коре), который анализирует поступающий из зрительной коры сигнал, чтобы определить, тигр это или нет.

Реальным экстенсионалом моего понятия «тигр» будет всё то, что я называю тигром.

Интенсиональные определения не охватывают интенсионал целиком; экстенсиональные определения не охватывают весь экстенсионал. Если я покажу всего на одного тигра и скажу «тигр», коммуникация может не состояться, если собеседник подумает, что я имею в виду «опасное животное», «тигр-самец» или «желтая штука». Точно так же, если я скажу «опасное животное в желто-черную полоску», ни на что не указывая, слушатель может представить себе гигантских шершней.

Невозможно выразить словами все детали когнитивного понятия — в том виде, в каком оно существует в вашей голове, — которое позволяет вам отличать тигров от не-тигров. Оно слишком объемно. И вы не можете указать на всех тигров, которых когда-либо видели, не говоря уже обо всем, что вы могли бы назвать тигром.

Самые сильные определения используют перекрестный огонь интенсионального и экстенсионального общения, чтобы зафиксировать понятие. Но даже в этом случае вы передаете лишь карты, ведущие к понятиям или инструкции по их созданию — вы не передаете сами категории в том виде, в каком они существуют в вашем сознании или в мире.

(Да, проявив достаточную изобретательность, можно сконструировать исключения из этого правила, например: «Предложения, опубликованные Элиезером Юдковским по состоянию на 4 февраля 2008 года, в которых встречается термин "huragaloni"». Я только что продемонстрировал вам весь экстенсионал этого понятия. Но за исключением математики, определения обычно представляют собой карты сокровищ, а не сами сокровища.)

Вот еще одна причина, почему нельзя «определять слово как вам заблагорассудится»: вы не можете напрямую программировать понятия в чужой мозг.

Даже в рамках аристотелевской парадигмы, где мы делаем вид, будто определения и есть сами понятия, вы не обладаете одновременной свободой в определении интенсионала и экстенсионала. Предположим, я определяю Марс как «огромную красную каменную сферу с массой примерно в одну десятую земной, находящуюся в полтора раза дальше от Солнца, чем Земля». В таком случае показать, что это интенсиональное определение соответствует какому-то конкретному экстенсиональному объекту в моем опыте — или вообще хоть какому-то реальному объекту, — отдельная задача. Если же вместо этого я скажу: «Вон там Марс» и укажу на красную точку в ночном небе, то уже другой отдельной задачей будет показать, что эта экстенсиональная точка соответствует какому-либо конкретному интенсиональному определению, которое я могу предложить (или любым моим интенсиональным убеждениям), например: «Марс — это бог войны».

Но бо́льшая часть работы мозга по применению интенсионалов происходит неосознанно. Мы не отдаем себе отчета в том, что наше отождествление красной точки с «Марсом» — это вопрос, отдельный от нашего вербального определения «Марс — бог войны». Какое бы интенсиональное определение для Марса я ни выдумал, мой разум все равно убежден, что «Марс» указывает на эту штуковину и что это четвертая планета Солнечной системы.

Если принять во внимание то, как человеческий разум работает на самом деле, на практике, идея «я могу определять слово как мне угодно» быстро превращается в «я могу верить во все, что захочу, касательно фиксированного набора объектов» или «я могу по своему желанию включать любой объект в фиксированный тест на принадлежность или исключать его оттуда». Точно так же, как вы обычно не можете выразить словами весь интенсионал понятия, поскольку он представляет собой сложный нейронный тест на принадлежность, вы не можете контролировать его целиком, потому что он применяется неосознанно. Вот почему так популярны аргументы о том, что нечто верно «по определению». Если бы смена определений вела себя как эмпирически пустая операция (каковой она и должна быть), никто бы не стал о ней спорить. Но стоит лишь немного злоупотребить определениями, и они превращаются в волшебные палочки — разумеется, только в спорах, а не в реальности.

*

1. Чарльз Сандерс Пирс, Collected Papers (Harvard University Press, 1931).