От крошечного котелка поднимался пар. Вольф наблюдал за тем, как огарки свечей превращаются в мутную жидкость, пока Хеда хрипло бормотала что-то и добавляла в воск сухие травы. Пахло вкусно.

— Если перевернешь котелок, я отрежу тебе пальцы, — пригрозила Хеда.

— Не отрежешь.

До них донесся хриплый смех Герды.

— Тебе смешно, да, глупый мешок с жабами? Смейся, смейся… Он здесь всего несколько дней и уже позволяет себе так говорить с нами, а что будет дальше?

— Кто твердил ему, что он нам нужен? — Герда фыркнула. — Вот он и расхрабрился.

— Ты!

— Я?!

Под ругань хагазусс Вольф отошел от очага и уселся за стол. С отвращением посмотрел на лежавший на краю кодекс и захлопнул его, за что тут же получил увесистый подзатыльник.

— Не смей так с ним обращаться, — прошипела Герда. — Он старше тебя, звереныш!

С грохотом поставив котелок рядом с Вольфом, Хеда сунула руку в горячий воск. Она даже не скривилась, будто совсем не почувствовала боли. На сморщенных пальцах воск быстро застыл, Хеда вылепила из него маленькие шарики и потянула Вольфа за плечо, заставляя придвинуться к ней.

— Больно?.. — только и успел спросить он, прежде чем хагазусса засунула шарик в его ухо.

Больно не было, вот только слышать он перестал.

— Теперь второе. Давай, уже стемнело, а мы все еще возимся здесь!..

Напоминать Хеде о том, что они задержались из-за бесконечных перепалок, Вольф не стал и послушно подставил второе ухо. Оглохнув окончательно, он тряхнул головой и поморщился. Ему это не нравилось.

То же самое хагазуссы проделали и с собственными ушами. Закончив, Герда что-то сказала, но Вольф не услышал ни слова. А вот Хеда прекрасно поняла ее и яростно выпалила что-то в ответ.

Вцепившись пальцами в плечо Вольфа, Герда стянула его со скамьи и толчками направила к двери. Она захватила с собой заплечный мешок и, прежде чем выйти, показала Псу кулак, явно намекая на то, что он остается сторожить дом.

Вольф выбрался из прохода меж корней и с удовольствием вдохнул запах нагретой земли — ночи стали теплыми, весна вошла в силу, и, казалось, до лета осталось совсем немного.

Хеда отвязала корову и потянула ее за собой. Вольф положил ладонь на покатый бок и погладил лоснящуюся короткую шерсть. К коровам он питал глубокое уважение — они не дали ему замерзнуть в одну из суровых зим. Тогда снега намело столько, что он с трудом открыл дверь, уходя из дома, а когда вернулся, понял: вход завален, и, чтобы войти, ему пришлось бы разгребать сугроб голыми руками. Так и не достучавшись до матери, Вольф бродил по улицам до тех пор, пока не онемели ноги, а затем чудом наткнулся на хлев, который забыли закрыть. Там он забрался в кучу соломы, а коровы, будто почувствовав, что он вот-вот умрет, улеглись рядом. Тепло их больших тел согрело его, он дотянул до утра, вот только владелец хлева пинками выгнал его с рассветом.

Когда тропа вывела их из леса к широкой дороге, Вольф порядком устал. Луна висела прямо над головой, звезды сияли так ярко, что даже без факела он мог разглядеть почти все вокруг.

Дорогу с обеих сторон плотно обступали деревья — значит, сквозь Грюневальд можно проехать, не углубляясь в чащу? Вольф был разочарован: он думал, что живет в непроходимом волшебном месте, попасть в которое не может никто, кроме хагазусс и Иных.

Пройдя еще немного, Хеда остановилась и указала на странного вида темный мешок, висевший на ветке. Вольф сделал к нему несколько шагов и тут же попятился: с освещенного бледной луной лица на него таращились белесые мертвые глаза. Нижняя часть тела висельника безобразной кучей валялась на земле — ее потрепали звери.

Достав из мешка длинную щепку, Герда пошептала рядом с ней, и ее лицо тут же озарило вспыхнувшее пламя. Вольф разглядел и мертвеца, и все, что вывалилось из его разорванного брюха, но подоспевшая Хеда силой заставила его опустить голову, указывая на что-то другое, на что-то…

Прямо под висельником выросло растение — невысокое, с разлапистыми листьями. Самое обычное. Вольф почувствовал себя обманутым: пройти целую милю, чтобы посмотреть на очередной бесполезный куст?!

Хеда передала ему веревку. Он потянул и понял, что другой конец обвязан вокруг шеи коровы, топчущейся рядом. Нетерпеливо толкнув Вольфа плечом, Хеда указала на растение и сделала замысловатое движение рукой.

— Завязать?..

Герда тут же зажала его рот ладонью. Ее глаза сверкали, отражая догорающее пламя, а взгляд казался нечеловеческим. Коротко кивнув, она подтолкнула Вольфа к растению.

Он опустился на колени и нащупал твердое основание, из которого росли листья. Стараясь не смотреть на груду почерневшей плоти, лежавшую рядом, Вольф как мог крепко обвязал веревкой выступающее из земли плотное тельце корня, рассудив, что тянуть за листья смысла нет.

Не успел он закончить, как Хеда схватила его за локоть и рывком поставила на ноги. Ее взгляд тоже изменился — старческая муть исчезла, сменившись чем-то острым и требовательным. Она указала на корову и хлопнула ладонью по воздуху. Вольф понял, чего от него хотят.

Он осторожно приблизился к черно-белому вздымающемуся боку и коснулся его кончиками пальцев. Бить не хотелось, но Герда недвусмысленно запретила говорить, потому Вольф легко шлепнул ладошкой по коровьему крупу, надеясь, что этого будет достаточно.

«Зачем? Почему именно так?» — думал он, пока корова нехотя отходила от него.

Щепка в руках Герды догорела, а новую она не зажигала. Они стояли в неуютной темноте на обочине дороги, хагазуссы напряженно следили за ленивым шагом коровы, а Вольф вертел головой, разглядывая то удалявшиеся белые пятна на ее боках, то притихших старух.

Веревка натянулась.

Тишину разорвал пронзительный крик, похожий и на плач младенца, и на скулеж избитой собаки — но истошнее, протяжнее. Вольф схватился за голову и упал на колени, закрывая уши ладонями. Ему хотелось оторвать их, хотелось биться о землю, чтобы лишиться чувств и не слышать этого мучительного вопля. Сердце сжималось от боли и жалости. Вольф зарычал, стиснув зубы, с трудом открыл глаза и увидел, как Герда достает из мешка обрез ткани. Она склонилась, обернула им что-то лежавшее у ее ног, и вопль тут же оборвался.

Хеда подняла Вольфа, грубо залезла пальцем в его ухо и выдернула застывший воск.

— Слышишь? Не оглох? — Ее голос звучал обеспокоенно. Это было странно.

— Слышу, — буркнул Вольф.

— Пойдем.

— А корова?..

Но тут он обернулся и увидел ее сам. Корова лежала неподвижно, черно-белые бока не вздымались, большое тело будто придавило ноги, разъехавшиеся под его тяжестью. Поза казалась настолько неестественной, настолько сломанной, что слезы брызнули у Вольфа из глаз. Он бросился было вперед, но Хеда удержала его, схватив за воротник.

— Домой, — жестко сказала она. — Немедленно.

— Вы убили ее! — Вольф брыкался, пытаясь вырваться. — Убили!..

Звонкая оплеуха заставила его замереть. Щеку обожгло, уши покраснели, налившись жаром от обиды и унижения.

— Повторять не стану. — Хеда указала на темную громаду леса. — Домой.

Он мог простить и понять что угодно, но смерть неразумного существа, доверившего им свою жизнь, — никогда.

— Это мог быть твой пес, — бросила Герда. — Я отговорила Хеду.

Теперь злость была готова выплеснуться и затопить все ядовитой водой. Вольф так сжал кулаки, что ногти впились в ладони. Если бы они посмели тронуть Пса, если бы они…

Никогда прежде ему не хотелось ударить кого-то, но этой странной темной ночью случилось необратимое — сердце ожесточилось, а руки, созданные для прекрасных вещей, вроде почесывания старшего названого брата, вдруг оказались оружием. Вольф оттолкнул Хеду. Оттолкнул изо всех сил, с отчаянием, с привкусом разочарования на языке. Он зарычал, ощетинился, присел, готовясь напасть.

— Звереныш! — прошипела Герда. — Немедленно попроси прощения!

— Никогда! — выкрикнул он.

Хеда кричать не стала, только окинула его странным взглядом. В лунном свете ее лицо походило на испещренную трещинами равнину, каждая морщина превратилась в глубокий темный залом. Ее пальцы неожиданно нежно сжали подбородок Вольфа.

— Тебе предстоит увидеть много смертей, и будет лучше, если ты привыкнешь к ним.

Обычно его утешала Герда, потому неожиданная, пусть и грубая ласка заставила Вольфа замереть. Он вгляделся в глаза Хеды, отражавшие свет луны, и увидел в них темные воды неизвестного источника. Увидел вуаль, колышущуюся в зрачках, увидел движение — безостановочное, вечное. И злость ушла, будто ее не было. Кулаки разжались сами собой. Осталось только сожаление — сожаление о существе, брошенном на обочине дороги рядом с висельником.

К госпоже он шел молча и даже позволил Хеде приобнять себя за плечи. Увиденное в глазах хагазуссы произвело странное впечатление: с одной стороны, это выглядело пугающе, с другой — захватывающе. Вольф мог поклясться, что там было что-то живое. Дышащее. И глубоко противное человеческому взору.

Он не сразу спустился в проход меж корней. Остановился, поднял голову и уставился на молочную реку, разлившуюся в небе.

— Дорога Птиц. — Герда ткнула в нее пальцем. — По ней уходят духи, которые обрели крылья, покинув тело.

Вольф кивнул и тут же ощутил затылком чье-то ледяное дыхание. Некто стоял прямо за ним, положив костлявые руки на его плечи. От него пахло пылью, старостью и совсем немного — разложением и тленом. Полы его плаща окутывали, даря покой и умиротворение. Некто тоже смотрел на Дорогу Птиц и видел гораздо больше, чем Вольф.

— Пойдем. Мы не просто так пожертвовали коровой. Ты должен увидеть, за что она отдала жизнь.

Наваждение рассеялось. Весенняя ночь снова стала теплой и ласковой, леденящее кровь дыхание исчезло. Вольф послушно спустился в проход, вошел в дом и сел на пол рядом с Псом. Тот положил голову на его колени и лениво махнул хвостом.

Герда достала из мешка небольшой сверток и подошла к столу. Хеда принесла глубокую миску и поманила Вольфа пальцем. Тот нехотя поднялся и подошел ближе.

На странной блестящей ткани красного цвета лежал сморщенный корень размером с детскую ладошку. Из него торчала пара широких листьев, а формой он напоминал человечка — толстенькие ножки-корешки, пара таких же ручек и голова.

— Альрауна, — прошептала Герда. — Альрауна, вселившаяся в корень мандрагоры.

Вольф ее восхищения не разделял. Им пришлось пожертвовать коровой, чтобы вытащить из земли это?!

— Не кривись. — Хеда неожиданно добродушно фыркнула. — Альрауна дарует тебе удачу в бою, будет защищать от дурного глаза и ударов в спину.

— Это? — с сомнением уточнил Вольф.

— «Это»! — передразнила Герда. — Глупый звереныш…

Она бережно переложила корень в миску, а затем, взяв кувшин, принесенный Хедой, вылила содержимое прямо на мандрагору. Вольф почувствовал знакомый неприятный запах и сморщил нос.

— Вино, — пояснила Хеда. — Каждые семь дней альрауну следует омывать, переодевать в чистую рубаху, хранить обернутой в красный и белый шелк. И тогда, пробудившись, она будет защищать хозяина, даровать ему удачу и даже удваивать золото, оставленное рядом с ней.

— Откуда у нас золото? — Вольф нахмурился.

— Верно, золота у нас нет. — Герда хрипло рассмеялась. — Было бы у нас золото, мы бы…

— …так и сидели бы под корнями и сторожили бы Завесу, — фыркнула Хеда. — Шиллинги альрауна тоже может удваивать. А уж они у нас точно есть.

— Зачем нам деньги? — решился спросить Вольф.

— По-твоему, кодексы и пергамент просто падают на нас с небес? — Седые кустистые брови Герды вопросительно изогнулись. — А шерсть, из которой я вяжу? А…

— Я понял. — Сконфуженно опустив взгляд, Вольф кивнул.

— Возможно, он думал, что, раз мы можем просто сотворить воду, мы можем поступить так же с серебром. — Хеда хмыкнула. — Но нет, мальчик, Иным приходится торговать с людьми по их законам. А люди любят драгоценные металлы.

— Поэтому цверги такие богатые, — добавила Герда. — У них эти металлы буквально под задницами растут.

— Не делятся? — спросил Вольф.

— Только с альвами, — буркнула Хеда. — Вернемся к мандрагоре. Вот, держи.

Она нырнула сморщенной рукой в складки плаща и вытащила белую рубаху. Вольф повертел ее в пальцах и прошептал:

— Крошечная.

— Оботри корень тканью, а затем надень на него рубашку, — велела Герда.

— Я?

— Могу и я, вот только тогда волшебство корня будет моим, звереныш.

Отложив одежку, Вольф послушно вынул мандрагору из вина, обтер ее куском плотной ткани и положил на отрез шелка. Альрауна не изменилась после замачивания, так и лежала, неподвижная и страшненькая, только «мордочка», казалось, проступила более явно. С трудом натянув на отростки рубаху, Вольф вопросительно посмотрел на затаивших дыхание хагазусс.

— Заверни в шелк, — подсказала Хеда. — Плотно заверни, чтобы не убежала.

— Убежала?..

Неподатливое тельце вряд ли могло бегать, но Вольф решил, что Хеде виднее, потому как мог спеленал корень и обвязал шелк кожаным шнурком для надежности.

— Ножки свяжи, — настаивала Хеда. — Да покрепче!

Все это могло бы показаться Вольфу глупой игрой, если бы он своими глазами не видел, как крик мандрагоры убил бедную корову. Еще там, в лесу, он догадался, зачем хагазуссы заткнули уши воском. Не будь они лишены слуха, так и остались бы лежать там же.

— Теперь я спрячу ее под твой тюфяк. — Герда забрала корень из рук Вольфа. — Когда она пробудится, ты сможешь есть пищу Иных без страха.

— Он многое сможет делать без страха, — добавила Хеда. — Но главное, помнить, что альрауна — давняя подружка господина Блицерона, и те, кто слишком сильно надеется на нее, рано или поздно присоединяются к толпе мертвецов, бредущих по широкому тракту следом за ним.

Вольфу не понравилось, как это прозвучало, но он не позволил себе выказать ни намека на страх.

— Господин Блицерон, — тихо начал он, — забрал много людей. Тогда, давно. В Голодную зиму.

Он хорошо помнил то время — безжалостная вьюга не утихала, и даже жаровня Светочи в Часовне Пламени почти потухла. Факельщик поддерживал огонь как мог, был бледен и напуган, как и все в городе. Соседи говорили, что господин Блицерон пришел в Альтфурт и заслонил его жителей от взора Светочи. Люди запирали двери и окна, закрывали тряпками каждую щель, но это не помогало — изо дня в день умирало все больше детей и стариков.

— В ту зиму было плохо, — подтвердила Хеда. — Но господин Блицерон — не то, что о нем говорят. Он не причина смерти, а лишь проводник. Понимаешь, мальчик?

Вольф отметил, что Хеда начала обращаться к нему этим снисходительным «мальчик», хотя прежде предпочитала короткое «эй, ты».

— Не понимаю, — признался он.

Хеда отошла к очагу, придвинула к нему трехногий табурет и села у огня. Поманив Вольфа, она достала из складок плаща гребень.

«Есть ли под этой тканью тело?» — вдруг подумал Вольф, усаживаясь на пол у ее ног.

— Господин Блицерон — спутник, дарованный богами каждому умирающему. Он не убивает, а лишь забирает духов с собой. Он садится на порог и ждет, пока дверь дома откроется, а после захватывает их, чтобы те не успели потеряться и натворить глупостей. Знаешь про брата господина Блицерона?.. — Когда Вольф мотнул головой, Хеда продолжила: — Его брат — это сон. Говорят, умереть — это как уснуть, но очень крепко. Навсегда.

По спине Вольфа побежали мурашки, он обхватил колени руками и уперся в них подбородком. Хеда спокойно расчесывала его длинные волосы, а Герда куда-то ушла, оставив дверь дома открытой. Пес снова улегся на пороге — ему нравилось это место.

— Ты должен обращаться с альрауной очень бережно, — вдруг сказала Хеда. — Достать вторую такую почти невозможно.

— Почему?

— Где, по-твоему, мы были этой ночью?

Подумав, Вольф ответил:

— У дороги.

— Ну… В целом, ты прав. — Хеда тихо хмыкнула. — Мы были на месте казни. Кто-то решил, что мальчишка, останки которого ты видел, заслуживал смерти. Знаешь почему? Потому что он был вором. Мелким воришкой, отчаявшимся настолько, что даже карман важного рыцаря не показался ему мышеловкой. Его цепкие пальцы почти достали кошель, но вдруг… — Хеда наклонилась и щелкнула пальцами перед лицом Вольфа. — Его схватили. Обычно за воровство отсекают пальцы или руку, но тот благородный рыцарь пребывал в скверном расположении духа и приказал повесить беднягу. Так вышло, что воришка помер, так и не познав женщину. Не вертись, об этом я расскажу тебе позже, когда подрастешь!.. Так вот. Его повесили, он обмочился — обычное дело. Но вышло так, что мандрагора может прорасти только в том случае, если все эти события свершатся. Понимаешь, о чем я?

Вольф медленно кивнул. Он действительно понимал. Все, кроме «так и не познал женщину». Не видел? Но как это возможно? Где он жил, если никогда не встречал девиц?..

— А потом в корнях мандрагоры поселилась альрауна. Крошечный дух, который наделил ее особой силой, слившись с растением. Такие события происходят редко, намного реже, чем кажется. Достать такой корень — сложное дело. К тому же его крик убивает любого, кто его услышит.

— Корова, — заключил Вольф.

— Корова, — согласилась Хеда. — Обычно корень достают с помощью собак, но…

Он был мал, но не глуп, потому ясно понял: хагазуссы не взяли собаку, потому что у него был Пес. Потому что смерть коровы можно пережить, а собака — это друг. Это брат. Это семья.

— Но умереть в любом случае кто-то должен, — спустя время закончила мысль Хеда. — За все нужно платить, мальчик, и чем раньше ты это поймешь, тем лучше. Не случается колдовства, за которое никто не рассчитался, не случается сглаза, за который вёльва не заплатит бородавками. Альвы платят за силу уродствами, а…

— А хагазуссы? — тихо спросил Вольф.

— Хагазуссы отдают все.

Он резко обернулся и уставился на застывшую у порога Герду. Та держала в руках корзинку с овощами, седые волосы разметались по ее узким плечам — самая обычная старушка, но глаза, устремленные на него, были затянуты грозовыми тучами.

— Ты тоже должен отдать все, звереныш, — мрачно добавила Герда, наконец войдя в дом.

— Должен был, — поправила Хеда. — Но мы сделаем все, чтобы твоя жизнь не напоминала нашу.

— Потому что ты не будешь жить в корнях госпожи. Ты будешь жить в замке, сидеть за одним столом с королем, охотиться с ним и охранять самое дорогое, что у него есть. — Герда поставила корзинку на стол. Она не смотрела на Вольфа. — Эрбпринца.

— Сына, — пояснила Хеда.

Вольф наконец понял. Герда звала его «зверенышем», не насмехаясь над его манерами, а потому что правда собиралась вырастить зверя.

— Твои клыки будут острыми, — прошептала Хеда, прочитав его мысли, — меч не будет знать промаха…

— А сердце будет мудрым и верным. — Герда повернулась к ним и сложила руки на груди. — Теперь иди спать, звереныш.

Оглушенный, Вольф поднялся на ноги и ушел в каморку, отведенную ему хагазуссами. Он свернулся на своем соломенном тюфяке, щекой прижимаясь к мандрагоре, подложенной Гердой.

Засыпая, он почувствовал едва заметное шевеление, но решил, что ему показалось.