— Если у человека случаются припадки и лезет пена изо рта, ты?..

— Повязываю ремень из оленьей кожи на его шею, завязываю узлом. Больной не должен есть мясо и пить вино до тех пор, пока не окажется на похоронах. — Вольф перевел дыхание и продолжил: — Там он должен снять ремень и положить его под плечо мертвеца. Когда гроб закопают, болезнь уйдет.

Герда не похвалила его — была слишком занята нанесением рунических узоров на ствол госпожи.

— Бузина?..

— От жара и зубной боли. Если лихорадит, ветку бузины следует воткнуть в землю, чтобы лихорадка ушла в нее.

— Но?

— Но? — задумчиво повторил Вольф. — Ах!.. Но лихорадка перейдет к первому, кто пройдет мимо ветки.

— Не забывай о последствиях, звереныш. Мало лечить, нужно понимать, кто расплатится за спасение вместо тебя.

— Я не могу делать так, чтобы не платил никто?

— Часто тебе на рынке еду просто так давали?

— Никогда.

— Вот и не говори глупостей.

Вздохнув, Вольф кивнул. Он начинал привыкать к злым законам колдовства. Ничто не делалось просто так — за каждым ритуалом следовала расплата, и мастерство колдуна состояло в том, чтобы заставить расплатиться кого-то другого.

— Не хочу причинять вред, — пробормотал он.

— Придется, куда ты денешься? — Хеда вытерла пот со лба рукавом плаща и бросила на землю грубую кисть, измазанную смесью золы и воды.

— Все сейдманны это делали? — полюбопытствовал Вольф.

— Мы видели только тех, которых обучали сами, — напомнила Герда. — Вред причиняют все — кто-то больше, кто-то меньше. Кто-то мечом, кто-то колдовством. Обычно мужчины заняты тяжелой работой и мыслями о том, как прокормить голодные рты, ждущие их дома. Женщины же во все века творили колдовство: готовили что-то съедобное, даже если в доме почти не было еды, выхаживали больных, лечили старых. Они искусны в делах, в которых мужчины ничего не смыслят. Занимаясь вязанием, наделенная силой женщина может случайно завязать узлами судьбы недоброжелателей.

— Случайно? — Вольф ахнул.

— Многие даже не знают, что способны творить колдовство, — беспечно подтвердила Герда. — Тратят жизнь, прозябая в нищете, хотя могли бы готовить отвары и помогать беременным в родах.

— Повитухи тоже колдуньи, мальчишка. — Хеда усмехнулась, демонстрируя пожелтевшие от старости зубы. — Выносить дитя недостаточно, нужно умело привести его на свет. Они поют песни, вводя роженицу в состояние поверхностного сна, чтобы уменьшить ее боль, делают надрезы, если приходится.

— Надрезы?!

— Зря ты об этом заговорила, Хеда, звереныш еще маловат, — прокряхтела Герда, медленно поднимаясь с земли.

— Сегодня маловат, а завтра…

— Расскажите еще! — потребовал Вольф.

— Ведуньи, колдуньи, гадательницы, повитухи, прорицательницы — почти всегда женщины, — заключила Хеда. — Снохождение и вовсе присуще только нам.

— Люди считают, что колдуют древние старухи, но это не так, — добавила Герда. — Хотя в старости времени на постижение тайных искусств становится бесспорно больше.

— Каждой наделенной знанием и силой женщине стоит помнить, что соседи терпят ее лишь до тех пор, пока не случится что-то дурное. Те, кто вчера приходил за помощью в родах, первыми подожгут твой дом, если начнется падеж скота. — Лицо Хеды помрачнело. — Люди Светочи пытаются убедить всех в том, что колдовство не несет ничего хорошего, только вред.

— Они врут?

— Они не ведают, что говорят. — Герда сплюнула на землю. — Задолго до появления Светочи в этих краях все доверяли колдуньям и бегали к ним. Теперь же Факельщики утверждают, что излечить хворь можно только молитвами и их странной медициной.

— Но люди все равно приходят за помощью к целительницам, — не без удовольствия добавила Хеда. — Лекари Светочи способны лишь возиться в моче больных и лепить на них пиявок, настоящего исцеления от них не дождаться.

— Те, кто освоил траволечение, годны хоть на что-то, — неожиданно вступилась за монахов Герда.

— Но они продолжают избегать ядовитых растений: слишком глупы, чтобы понять, что порой яд и есть лекарство. Вопрос только в количестве. — Хеда похлопала ладонью по исписанному рунами стволу. — Пожалуй, все готово.

Холодный ветер принес клочья тумана, теперь плавающие у самой земли. Вольф задрал голову и стал наблюдать за тем, как облетают листья с веток госпожи. Гильбхард[15] медленно погружал Грюневальд в спячку, раздевал деревья и нес с собой запах скорой зимы.

— Сегодня особая ночь, звереныш. — Герда похлопала Вольфа по плечу. — Ты впервые услышишь вардлокур.

— Сегодня?!

Все это время он старательно делал вид, что забыл про изувеченные тела хагазусс, но страх перед их колдовством, перед сейдом и Завесой неустанно преследовал его, дышал в затылок, а после слов Герды вовсе обхватил горло ледяными липкими пальцами.

— Руны, которые мы нанесли на ствол, не просто знаки. Это сплетение слов и символов, тайнопись, известная только нам и сейдконам. Но скоро и ты поймешь, что они значат. Пришло время взглянуть на Завесу, звереныш. Времени больше нет. — Герда легко подтолкнула его в спину. — Тебе нужно переодеться.

— Я… Но я…

Он не мог говорить. Слова застревали в горле, шипами впиваясь в чувствительную плоть. А что, если и он станет таким же? Что, если его тело исказится?!

— Ты должен идти туда, где страшно, — твердо сказала Хеда. — Теперь это единственный правильный путь.

Герда заставила его спуститься в проход меж корней. Вольф тоскливо взглянул на темнеющее небо — ему казалось, что он видит его в последний раз.

* * *

За госпожой появился грубо сколоченный помост, а на нем — скамья. Маленькие жаровни, расставленные вокруг, давали больше дыма, чем света, — огонь не мог рассеять ночную тьму. Грюневальд замолчал так же, как в ту ночь, когда появились шраты, тишину нарушали только шаги хагазусс и шарканье Вольфа.

Ему не позволили остаться внизу — Хеда затащила его на помост и усадила на скамью между собой и Гердой. В руках хагазуссы держали длинные кривые посохи с грубыми камнями, заменявшими набалдашники. Вольф напряженно вгляделся в темноту и вдруг заметил движение — к тусклому свету жаровен выходили Иные. Среди них были и Анке с Витцем, и цверги, и даже Мрачнейшая, державшаяся поодаль. Никто ничего не говорил, будто нарушать тишину было запрещено чьим-то негласным приказом.

Мрачнейшая приблизилась к одной из жаровен и бросила в нее пригоршню чего-то, взлетевшего к небу снопом искр. Поднявшийся густой дым окутал и госпожу, и хагазусс, и Иных. Вольф закашлялся, потянул за ворот связанный из козьей шерсти плащ, надеясь вдохнуть больше воздуха, но стало только хуже — удушливый дым проник внутрь, ободрав горло и грудь.

Перед глазами поплыло. Лица Иных превратились в круговорот гримас, небо поменялось местами с землей. Цверги кривились. Анке прижимала руки к груди. Витц сидел у ее ног, его уши безвольно обвисли.

Хеда запела. Ее голос походил на вой ветра. Когда к ней присоединилась Герда, Вольф услышал шум воды. Казалось, он на берегу и стихии кружат его, словно песчинку, поражая воображение первобытной разрушительной мощью. Он задыхался, тщетно пытаясь вдохнуть.

К вою и шуму волн присоединился низкий гул, отдававшийся дрожью во всем теле.

Барабаны.

Вольфу хотелось зажать уши ладонями, хотелось закричать, чтобы это прекратилось, но тело не слушалось — оно стало мягким, податливым и совершенно бесполезным. Плоть словно превратилась в воск, и чем громче пели хагазуссы, тем быстрее она таяла, стекала на помост, оголяя что-то болезненно чувствительное, что-то, прежде спрятанное глубоко внутри, меж костей и кишок.

Исчезло все — и Иные, и громада Грюневальда. Остались лишь Герда и Хеда, стоявшие по обе стороны от него, вооруженные посохами. Они больше не пели, но их голоса продолжали звучать. Их руки лежали на плечах Вольфа, а он, потрясенный и дрожащий, не чувствовал земли под ногами.

Потому что земли больше не было.

Все вокруг — сплошная текучая масса, река без конца и без края, а он, Вольф, камешек на дне этой реки. Стоило поднять голову, как он увидел проплывавших над ним людей. Обезображенных. Мертвых. Глаза — как у вареной рыбы, рты — раскрытые в агонии черные провалы, тела изломаны, окутаны бледно-изумрудным сиянием. Сколько же их?

Тишину нарушил подавляющий высокий звон. Вольф попытался зажать уши, но не сумел пошевелить даже пальцем. Он зажмурился, но все равно видел все, что происходило вокруг, будто веки стали прозрачными. Хагазуссы не двигались, морщились от режущего слух звона. Духи же плыли мимо холодным неиссякаемым потоком.

Вдруг Герда подняла посох, зацепила каменным набалдашником одного из духов и потянула к себе, словно клюнувшую на наживку рыбу. Бледное лицо искривила гримаса страдания, тело показалось Вольфу бесполым, но, когда мертвец опустился ниже, он все же понял, что это мужчина — по остаткам одежды, по короткой светлой бороде, почти слившейся с синеватой кожей.

— Завеса волнуется. — Голос Хеды звучал приглушенно, был лишен эмоций и казался Вольфу незнакомым. — Что ты видел по ту сторону?

Белесые глаза не моргали — у мертвеца не было век. Его черный язык облизнул покрытые трещинами губы, но из горла не донеслось ни звука. Тогда Хеда протянула ему руку, в которую он тут же вцепился. Ее глаза померкли, превратившись в осколки темного стекла — безжизненные и блестящие. Открыв рот, Хеда резко подняла голову и застыла, а мертвец все сжимал ее предплечье, и там, где он ее касался, кожа хагазуссы темнела, трескалась, покрывалась наростами. Вольф снова увидел вены-корни, но на этот раз застал мгновение их появления. На его глазах тело Хеды искажалось, и он наконец понял почему. Дело было не в Завесе, а в прикосновениях мертвых.

Он хотел кричать, но рот не открывался. Он хотел бежать, но ноги приросли к месту. Он хотел плакать, но глаза оставались сухими.

Следы пальцев остались черными ранами на теле Хеды, когда Герда взмахнула посохом и отогнала мертвеца. Он вернулся в бесконечный поток и поплыл дальше, корчась в агонии, протягивая руки, жадно пожирая глазами живых, напомнивших ему о мире, который он покинул.

Хеда несколько раз моргнула, опустила рукав, прикрыв новые отметины, и взглянула на Герду. Смысл безмолвного разговора от Вольфа не ускользнул: по тому, как Хеда покачала головой, он понял, что ничего полезного мертвец ей не сообщил. Ее жертва оказалась напрасной.

Звон становился нестерпимым, не просто причинял боль — походил на пытку. В тело Вольфа вонзались сотни сотен ледяных игл, голова раскалывалась и горела, будто его окунули в жаровню. Едва он подумал, что умрет прямо сейчас, все закончилось: Вольф упал на деревянный помост и захрипел. Барабанный бой, сопровождавший ритуал, стал утихать, как и песня хагазусс.

Сквозь выступившие на глазах слезы Вольф наблюдал за тем, как Иные подводят к госпоже черного бычка. Когда сталь сверкнула, отразив огонь жаровен, он вскрикнул и зажмурился, но, к сожалению, успел увидеть, как яркие брызги оросили ствол и вздымающиеся над землей корни.

— Поднимайся, звереныш. — Герда силой заставила его встать на ноги. — Хватит ползать.

Вольф повернулся к Хеде и заметил, как та поправляет рукава. Поймав его взгляд, она пожала плечами и бросила:

— На той стороне боль причиняет только звон. Но вот полученные там раны остаются с тобой навсегда.

Теперь Вольф мог плакать, потому хрипло выдохнул и разразился рыданиями. Герда прижала его к себе, он обхватил ее руками и уткнулся лицом в жесткую ткань плаща.

Увиденное не помещалось в голове. Казалось, это лишь сон, но он знал, что на руке Хеды останутся черные уродливые пятна — самое реальное доказательство перенесенного им кошмара.

— Ты тоже научишься петь вардлокур, звереныш. Песня перестанет тебя пугать.

— Его напугала не песня, — ворчливо возразила Герде Хеда. — Ты прекрасно знаешь, что на самом деле заставило мальчишку рыдать. Мертвецы.

— Нет, — захлебываясь рыданиями, прохрипел Вольф. — Твоя рука!..

Удивленная, Хеда подошла к нему и присела на корточки. Долгое время взгляд ее пронзительных светлых глаз скользил по его лицу, прежде чем она спросила:

— Так ты жалеешь меня?

Вольф кивнул и снова уткнулся лицом в живот Герды.

— Доброе сердце. Ты уже забыла, каково это, — буркнула та.

— Кто бы говорил, мешок с жабами, — откликнулась Хеда, впрочем, беззлобно. — Мы обе забыли.

Между ними снова произошел беззвучный разговор — Вольф почувствовал его легким ветерком, ласкающим волосы на затылке. Мысли хагазусс вдруг стали осязаемыми, словно он сумел прикоснуться к ним… Или они к нему. Удивленный, Вольф отстранился от Герды и прищурился.

— Ты побывал у Завесы, — пояснила она. — Теперь ты чувствуешь больше, чем прежде.

Запах мяса отвлек Вольфа — оказалось, Иные успели развести костер и теперь жарили на нем то, что осталось от молодого бычка.

— Слезайте с сейдхьялля[16], — заворчала Хеда, — иначе я спущу вас силой. У меня кишки слиплись от голода.

Едва она произнесла это, как в животе Вольфа протяжно заурчало. Оказывается, он тоже проголодался, но был так захвачен пережитым, что не обращал на это внимания. Герда помогла ему спуститься на землю и повела к костру.

Иные не болтали; их трапеза отличалась от праздного пиршества, которое он видел под курганом. Альвы, цверги, троу — все сохраняли молчание, нарушаемое только стуком деревянных мисок, передаваемых по кругу. Получив свой кусок мяса, Вольф сел на землю и начал есть. Он никогда не пробовал ничего нежнее и слаще — ему так понравилось, что он слизывал с пальцев жир, пока хагазуссы были заняты беседой с Мрачнейшей. Но от него не укрылись их серьезный тон и раздражение, исказившее лик последней, когда Хеда снова покачала головой.

— И как оно там? — Витц подполз к Вольфу, прижимая миску к груди. — Что видел?

— Я могу рассказать?

— Наверное, нет, — задумчиво пробормотал друг. — Тогда не говори. По лицу вижу, пришлось несладко. Ты ешь, ешь, обычно хагазуссы страсть какие голодные после того, как споют вардлокур.

— Зачем убили бычка? — спросил Вольф, прежде чем снова впиться зубами в мясо.

— Так положено. Госпожа, она, знаешь, с крутым нравом. Самое старое дерево в Грюневальде, ее положено всячески ублажать. — Уши Витца приподнялись над лысой головой. — Раньше-то все поклонялись лесам и рощам.

— Тоже ублажали?

— А как же. До сих пор в наших землях много священных рощ, Иные заботятся о них, а люди Светочи все пытаются вырубить.

— Зачем? — Вольф искренне удивился.

— Так чтобы не приносили им в жертву скот. Люди с солнцами считают это колдовством.

— А это колдовство?

— Если роща благословит, то колдовство, — вмешалась в тихую беседу Герда, — а если нет — бессмысленное убийство скота.

— И чем все-таки оно мешает людям Светочи? — Задумавшись, Вольф позабыл даже о еде.

— Спросишь у них однажды, — загадочно ответила Герда. — А теперь подвинься, звереныш, а ты, зеленомордый, подай миску!..

— Я Серорожденный, и мы…

Вольф не слушал. Он смотрел на обагренный свежей кровью ствол госпожи и размышлял.

* * *

Его разбудили протяжные стоны. Отодвинув Пса, Вольф встал с тюфяка и тихо вышел из своей каморки.

У очага сидела Хеда. Она прижимала руку к груди и баюкала ее, словно младенца. Ее седые волосы разметались по спине, а плечи ссутулились еще сильнее, чем обычно. Она явно пыталась заглушить стоны, сжимая зубы, но выходило у нее плохо.

— Тебе больно? — Вольф подкрался к ней и замер, переминаясь с ноги на ногу.

— Бывало и хуже, — прохрипела Хеда.

Ничего больше не спрашивая, Вольф направился к деревянной полке и достал крошечный горшочек. Вынув восковую пробку, он понюхал содержимое и скривился — воняло жиром. Но это был хороший жир, медвежий. Они с Гердой приготовили эту мазь не так давно, и Вольф хорошо помнил, для чего она применялась.

— Покажи. — Он требовательно протянул руку.

Хеда хмыкнула и ударила его по ладони.

— Иди спать, мальчишка.

— Покажи.

Хагазусса рычала, как раненая собака, но не учла одного — этот язык Вольф знал слишком хорошо. Он присел перед ней, протянул мазь, а когда Хеда не шелохнулась, просто обмакнул два пальца в смешанный с костоправом[17] медвежий жир и сам приподнял рукав грязного плаща, обнажая ее предплечье. Плоть пульсировала, отпечатки мертвеца почернели еще сильнее. И от них скверно, очень скверно пахло.

Вольф не дрогнул, его пальцы не затряслись. Мазь впитывалась очень быстро — израненная кожа поглощала ее и снова сохла. Короткий разговор с мертвецом стоил Хеде слишком многого.

— Он ничего не сказал, — прочитав его мысли, буркнула она. — Ничего полезного.

— Совсем? — Вольф не отвлекался — продолжал смазывать искаженную плоть.

— Только то, что он сын Гуннара и песня зовет его домой.

— Дом — это?..

— Мир живых, мальчишка. Мертвец был уверен, что вот-вот снова окажется здесь. И это очень плохо. — Вздохнув, Хеда спросила: — Герда уже рассказала тебе о Владыке Завесы?

Вспомнив ночь своего несостоявшегося побега, Вольф неопределенно пожал плечами и ответил:

— Кое-что.

— Люди не верят нам. Они думают, что все это легенды, которыми вредные бабки пугали непослушных детей. Но Иные знают, мальчишка. Иные боятся. А мертвые… Мертвые слышат его. Голос, зовущий их домой.

Искаженная кожа перестала поглощать мазь и покрылась жирным блеском. Вольф отставил горшочек и поднялся на ноги, чтобы достать чистую ткань из сундука.

— Тебе страшно? — Голос Хеды звучал приглушенно.

— Нет, — откликнулся он.

— Даже после ритуала? После того как твой дух покинул тело и оказался в месте, куда не впускают живых?

Теребя край ткани, Вольф смотрел на Хеду и пытался понять, что та хочет от него услышать.

— Может, немного, — наконец признался он.

— Остается надеяться, что эрбпринц доживет до дня, когда ты окажешься рядом. Вы должны стать друзьями, мальчишка. Он должен научиться доверять тебе.

Накладывая повязку на дрожащую руку Хеды, Вольф думал. Ему было сложно представить, что какой-то незнакомый мальчишка проникнется к нему симпатией и захочет делиться секретами.

— Герда солгала мне, — тихо сказал он, закончив возиться с ранами Хеды.

— М? — Та взглянула на него из-под кустистых седых бровей.

— Она сказала, что Завеса не терзает плоть, а лишь искажает. Но тебе больно.

— Ты бы испугался и сбежал, скажи она правду.

— Не сбежал бы. — Сжав запястье хагазуссы, Вольф приблизился к ней и прошептал: — Всегда говорите мне правду.

Хеда выдержала взгляд и коротко кивнула. Она легко освободилась из хватки его тонких пальцев и прошептала:

— У тебя прорезаются зубы. Ты начинаешь взрослеть.

Вольф пожал плечами и отступил, но на самом деле точно знал: Хеда права.

За время, проведенное в доме под корнями госпожи, он словно прожил еще одну жизнь. Жизнь, к которой был не готов, ту, которая пугала его до дрожи, но он ее все же прожил. Справился. А значит, сможет справляться и дальше.