Если мы уязвимы для ёкаев потому, что не всегда можем их увидеть, то мата-нодзоки и подобные техники помогают изменить ситуацию, давая нам возможность увидеть наших преследователей и, возможно, силу что-то с ними сделать. Но такие методы дают лишь временное представление об ускользающем от восприятия присутствии. В отличие от них, изображение более постоянно: оно не только демонстрирует внешний вид существа, но и придает ему устойчивую форму, которую можно изучать, оценивать и обрабатывать.

Как уже говорилось ранее, изображения уже давно стали частью истории ёкаев, и именно они являются основной причиной популярности ёкаев сегодня. Создание образа было особенно актуально в период Эдо, с его расцветом доступной литературы, энциклопедий, искусства и шоу. Создание видимого ёкая — будь то для сборника по естественной истории, каталога ёкаев, гравюры на дереве, спектакля кабуки или шоу мисэмоно — это активная форма интерпретации, которая превращает что-то аморфное и неуловимое в нечто конкретное и узнаваемое. Когда визуальные медиа обращаются к фольклору: легендам, сказкам и верованиям, — они не просто рассказывают нам о том или ином ёкае, они его нам показывают.

И ёкаи, которых мы можем видеть, также становятся теми ёкаями, с которыми мы можем играть. Оторвавшись от своих корней в старых повествовательных форматах, таких как легенды и мифы, они превращаются в легкомысленных персонажей, танцующих на свитках с картинками, или в вымышленных героев популярных иллюстрированных книг, служащих источниками развлечения, шуток и пародий, а иногда и подменяющих людей. Такого рода визуализация также способствует созданию эффекта «милоты», когда ёкаи представляются комичными или гротескными и со временем могут превратиться в симпатичных персонажей или маскотов, — процесс, который особенно заметен сегодня в обилии образов и игрушек «кавайи» ёкаев. В конце концов, ёкаи изменчивы, меняют форму и легко приспосабливаются, чувствуя себя комфортно в любой среде, в которой они появляются.

И во всех этих медиа — как в Японии, так и в других странах — их популярность по-прежнему часто определяется желанием их увидеть. На самом деле, пожалуй, самый распространенный способ рассказать о ёкаях — это описать, как они выглядят: даже если у нас не найдется рисунка под рукой, оно будет в нашем воображении. Несомненно, для многих читателей этой книги иллюстрации, разбросанные по ее страницам, столь же, а то и более увлекательны, чем истории, рассказы и описания, которые они сопровождают.

Упомянув это, мы должны помнить, что, хотя свитки с изображениями ёкаев существуют по крайней мере с периода Муромати, на них представлено лишь ограниченное число существ, и только в период Эдо ёкаи начали расцветать и распространяться в визуальной форме. Но даже тогда многие ёкаи избегали пристального взгляда художников. Кагава Масанобу, эксперт по ёкаям и музейный куратор, рассказывает о своем опыте работы с тем, что он называет «проблематичными просьбами», когда его просят представить рисунок периода Эдо, например с дзасики-вараси или сунакакэ-бабой. Оба этих ёкая хорошо известны, но ни один из них не встречается на иллюстрациях периода Эдо. Дзасики-вараси долгое время был частью легенд и верований, передаваемых устно, но о нем не писали до начала XX века — и только тогда у нас появились его изображения. Сунакакэ-баба была описана Янагитой Кунио в его «Глоссарии ёкаев», но только во второй половине XX века Мидзуки Сигэру впервые изобразил ее в своей манге и сделал знаменитой. Кагава напоминает, что ёкаи и связанные с ними образы никогда не бывают статичными. Они являются продуктом человеческого воображения; точно так же, как каждое последующее поколение имеет свой образ мышления и взгляд на мир, так и ёкаи видоизменялись в те формы, которые мы знаем сегодня[547].

И если ёкаи рождены человеческим воображением, то они передаются от одного человека к другому с помощью различных средств — устных рассказов, письма и выступлений, а также изображений и других визуальных форматов. Процесс превращения ёкая в видимый объект — палка о двух концах: фиксированная форма может ограничить воображение смотрящего и снизить возможность ёкая меняться в дальнейшем. Мне это разъяснил Симоока Сёити, который создал местный музей ёкаев в горах Сикоку. Он рассказал, что изначально не хотел использовать визуальные форматы — картины и статуэтки — для передачи легенд своего родного города. Он боялся, что именно эти образы «закрепятся» (котэика) в сознании зрителей и люди больше не смогут представлять ёкаев иначе. Он утверждал, что для детей (и не только) предпочтительнее просто услышать о ёкаях, чем увидеть их своими глазами: «Слушая историю, ребенок может свободно ее представлять. Я думаю, что так делать лучше всего». Но он также понял, что создание и демонстрация визуальных версий ёкаев — это самый эффективный способ охватить большое количество людей: местных детей, а также гостей за пределами сообщества[548]. Придание формы ёкаям — это процесс упаковки, который позволяет легко делиться ими.

Приняв это во внимание, можно сказать, что за последние несколько столетий появились особенно талантливые упаковщики. Если бы не сборники периода Эдо Ториямы Сэкиэна, сколько ёкаев было бы забыто или, возможно, никогда не появилось на свет? Точно так же во второй половине XX века Мидзуки Сигэру подарил нам новые образы, которые теперь канонизированы в пантеоне и являются частью наследия ёкаев современной Японии. Конечно, многие другие художники, как в прошлом, так и в настоящем, изображали ёкаев, но Сэкиэн и Мидзуки, жившие на расстоянии двухсот лет друг от друга, сыграли особую роль в формировании того, какими они представляются нам сегодня. (Я включил многие иллюстрации Сэкиэна в соответствующие статьи «Кодекса ёкаев»; их также можно найти в интернете и книгах, в том числе переведенных на английский язык. Я воздерживаюсь от размещения иллюстраций Мидзуки на этих страницах, потому что его работами заведует его продюсерская компания, которая активно занимается их публикацией и воспроизведением; их легко можно найти в его манге, аниме, часто онлайн, поэтому надеюсь, что читатели ознакомятся с ними там.)

Точно так же, как Мидзуки перерисовал многие рисунки Сэкиэна и добавил новые от себя, бесчисленное множество других художников и любителей взялись за бумагу и ручку или планшет и стилус, чтобы попробовать свои силы в создании оригинального образа ёкая на основе более старого. Старые изображения вдохновляют на создание новых как прямо, так и косвенно, и почти каждое изображение ёкая можно считать своего рода метафорическим палимпсестом, «новым» изображением, в котором мы все еще можем прочесть следы более старых[549]. Каждая свежая иллюстрация, каждый заново придуманный ёкай воплощает в себе историю изображения и воображения. Мы можем думать о ёкаях как о чем-то из прошлого, и, конечно, в них часто чувствуется ностальгия по другому времени и другому месту, но они также совершенно живые, современные и постоянно развиваются — особенно в визуальной форме. Сегодня, в первой половине XXI века, вероятно, изображения ёкаев создают больше людей, чем когда-либо в истории.