Эта глава знакомит с ёкаями, связанными с населенными пунктами, такими как города, поселки, деревни и пригороды, — в общем, такими местами, где сконцентрированы большие группы людей. Опять же, такие обозначения неизбежно расплывчаты: некоторые из ёкаев, перечисленных в этой главе, например хитоцумэ-кодзо, не связаны с какой-то определенной территорией и могут обнаруживаться в сельской местности. А тофу-кодзо и камикири как будто космополитичны в своих преследованиях. Неудивительно, что многие описанные здесь ёкаи изначально появились в период Эдо, время, характеризовавшееся интенсивным развитием городских центров. Некоторые из них, такие как кути-сакэ-онна и дзиммэнкэн, часто встречаются в современных городах и пригородах, которые развивались в период бурного роста в конце XX века.
Хитоцумэ-кодзо — широко распространенный ёкай, отличающийся, как следует из названия, наличием только одного глаза. Этот ёкай часто принимает размер и форму мальчика примерно десяти лет, иногда у него только одна нога и очень длинный язык. Перевести слово «кодзо» сложно: хотя, строго говоря, оно обозначает буддийского послушника, его также можно использовать для обозначения мальчика, иногда с несколько уничижительным или небрежным оттенком — например, «мальчишка», «сорванец» или «шалопай». В торговом мире периода Эдо оно использовалось для сотрудников низкого ранга, таких как посыльные.
Хитоцумэ-кодзо. Оригинальная иллюстрация Синономэ Кидзина.
Original illustration by Shinonome Kijin
Рассказы о хитоцумэ-кодзо разнятся. В целом он изображается не как особо злой или кровожадный, но скорее как доставляющий неприятности озорник. В некоторых легендах он пугает людей, показывая безротое и безносое лицо с единственным большим глазом посередине. Иногда он использует длинный язык, чтобы облизать кого-то. В этом контексте, возможно, неудивительно, что в период Эдо хитоцумэ-кодзо стал популярным персонажем кусадзоси, часто изображаемым как комично милый, но все же довольно жутковатый мальчик-ёкай, похожий на тофу-кодзо (а иногда и объединяемый с ним).
Однако в то же время сохранились фольклорные традиции, изображающие хитоцумэ-кодзо в более зловещем свете — как носителя болезней и несчастий, существо, которого следует избегать любой ценой. В частности, в регионе Канто существовало поверье, что в определенные дни дом может навестить хитоцумэ-кодзо. Чтобы защититься от этой угрозы, жители выставляли особые предметы, например бамбуковые корзины, снаружи дома[418]. Слово «мэкаго», обозначающее бамбуковую корзину, образовано из иероглифов «глаз» и «корзина»; одно из объяснений ее эффективности против хитоцумэ-кодзо таково: у нее так много глаз (отверстий), что она отпугивает ёкаев, у которых есть только один[419].
В 1917 году, в одном из своих первых эссе о ёкаях, фольклорист Янагита Кунио исследовал широко распространенные традиции, касающиеся хитоцумэ-кодзо, в попытке проследить более ранний, «подлинный» набор японских верований. В эссе, озаглавленном «Хитоцумэ-кодзо», он утверждает, что «этот ёкай пересек большинство островов Японии лишь с небольшими изменениями». Далее он выдвигает «смелую гипотезу» о том, что традиция хитоцумэ-кодзо представляет собой пережиток более ранних обычаев, связанных с человеческими жертвоприношениями.
Много лет назад, утверждает Янагита, существовали ритуалы, в ходе которых человека приносили в жертву. Жертву выбирали с помощью гадания за год до запланированного ритуала, и «чтобы выделить его, ему могли выколоть один глаз. К этому человеку, который должен был выполнять священную работу, относились с определенным гостеприимством и уважением». Хотя «знания человечества развивались и таким кровавым ритуалам пришел конец», объясняет Янагита, представление о том, что одноглазый человек может получать священную информацию от божеств, сохранялось. Много поколений спустя эта связь между одноглазостью, чем-то священным и статусом обреченного или изгоя сохранилась в виде хитоцумэ-кодзо:
Как и большинство обакэ, хитоцумэ-кодзо — второстепенное божество, которое отошло от своих основ и утратило свою родословную… Когда-то в далеком прошлом, чтобы породнить кого-то с божеством, существовал обычай убивать человека в день праздника этого божества. Вероятно, вначале, чтобы его можно было быстро поймать в случае побега, выбранному человеку выкалывали один глаз и ломали ногу. После этого к этому человеку относились очень благосклонно и с большим уважением… Через некоторое время [этот вид жертвенного обряда] прекратил существовать и остался только ритуал, в ходе которого выкалывали глаз… Постепенно и выкалывание глаза стало ненужной процедурой… Между тем, долго помнили, что у священных духов [горё] прошлого был один глаз; вполне естественно, что, когда это божество вышло из-под контроля высших богов и начало бродить по горам, полям и дорогам, оно стало восприниматься как чрезвычайно пугающее[420].
Хотя нет никаких фактических подтверждений высказыванию Янагиты о связи между человеческими жертвоприношениями и хитоцумэ-кодзо, его комментарии важны, поскольку они объединяют священное и богоподобное с отверженными, обреченными или изуродованными. Критикуя теорию Янагиты, фольклорист Танигава Кэнъити (1921–2013) допустил, что хитоцумэ-кодзо может быть связан с кузнечным ремеслом, так как есть свидетельства того, как люди, работавшие с традиционными печами татара, часто теряли зрение на один глаз — они на протяжении многих лет проверяли пламя в печи с одним закрытым глазом[421]. Будучи мастерами в продвинутом ремесле, такие кузнецы, возможно, жили в изолированных общинах или на окраине деревни, и легко представить, что их могли воспринимать как обладателей тайных знаний и богоподобной силы, дающей им способность буквально превращать камни в мечи.
Откуда бы ни пошел хитоцумэ-кодзо, на это, безусловно, повлияли многие факторы. Он, как и многие другие ёкаи, неоднозначен: ему поклоняются и его боятся, его почитают, но в то же время исключают, это пограничное божественное существо, блуждающее на задворках человеческого общества. Более того, хитоцумэ-кодзо также лишен баланса — у него один глаз, а иногда и одна нога, — что делает его отличным от «нормального» человеческого общества; его видимый физический недостаток намекает на особые невидимые способности. Одноглазые чудовища, такие как циклопы из греческого пантеона, и одноногие или хромые существа, обладающие сверхъестественными способностями, встречаются в фольклоре многих культур по всему миру.
Это долговязый, жилистый ёкай, бегающий с высоко поднятой головой и огромным высунутым языком. Название это ёкая, очевидно, обыгрывает слово «исгасии», означающее «занятой» или «суетливый», и этот ёкай, похоже, является воплощением именно этого состояния.
Исогаси встречается крайне редко. Он представлен вместе со своим названием в хякки ягё эмаки 1832 года Оды Ёси, принадлежащем семье Мацуй в Кумамото[422]. Он появляется в этом свитке наряду с другими ёкаями, но без пояснений — просто название, написанное хираганой. Очень похожее существо, но без названия, можно найти в другом хякки ягё эмаки, который, вероятно, также относится к позднему периоду Эдо[423]. И снова никаких пояснений, но, возможно, в случае с исогаси подпись и не нужна: это существо, размахивающее руками и высунувшее язык, явно очень торопится.
Убумэ встречается в различной форме по всей стране — в сборниках историй о привидениях, религиозных текстах и других документах. Хотя подробности разнятся, чаще всего ее считают инкарнацией женщины, умершей во время родов. Она появляется на перекрестке или на мосту с наступлением вечера, нижняя часть ее тела покрыта кровью. Она плачет и баюкает на руках своего младенца. Она просит проходящего мужчину подержать ребенка, а затем уходит. Ребенок у него на руках постепенно становится все тяжелее и тяжелее, пока мужчина вообще не перестает двигаться, боясь его уронить. В некоторых версиях младенец превращается в камень. В рассказах об убумэ есть много разных исходов, и не всегда ясно, какова судьба ребенка и женщины; но, по крайней мере, в некоторых легендах мужчина вознаграждается за свои усилия огромной физической силой, которую передает своим потомкам[424].
Рассказы и верования, связанные с убумэ, значительно различаются в зависимости от региона, как и ее названия. Например, в префектуре Сига есть убумэ-тори, а на острове Садо в префектуре Ниигата — убу[425]. Текстовые описания убумэ можно найти еще в «Собрании стародавних повестей» периода Хэйан[426]. В период Эдо она описана в «Кокон хяку моногатари хёбан» 1687 года, и ее образ как ёкая закрепился благодаря иллюстрациям на свитках, таких как «Хяккай-дзукан» и «Бакэмоно-дзукуси», а также в каталоге Ториямы Сэкиэна. Она стала частым персонажем в художественной литературе и популярным тропом в драме кабуки, где была одним из прототипов призрака Оивы-сан, мстительного духа, который возвращается из мертвых, чтобы преследовать своего жестокого и неверного мужа, в знаменитой пьесе Цуруя Намбоку IV (1755–1829) «Токайдо Ёцуя кайдан» (1825)[427].
Сегодня стандартные символы кандзи, связанные с убумэ, обозначают ситуацию, в которой она умерла: (букв. «рожающая женщина»)[428]. Однако Сэкиэн выбирает символы, не связанные ни с произношением убумэ, ни с изображением призрачной женщины с ребенком на руках, а отсылающие к легендарной китайской птице: кокакутё (кит. гухоняо, ). Это сочетание кандзи несколько запутанное, но, по-видимому, предполагает что-то вроде «хищная птица становится суррогатной матерью». Эти же символы встречаются в «Собрании стародавних повестей» и используются в одной из статей «Трех миров», где изображена маленькая птичка, называемая тауфуньяу или, в просторечии, убумэ-дори (птица убумэ), сидящая на дереве. Ссылаясь на более ранние китайские тексты, «Три мира» объясняет, что эта птица становится женщиной, когда теряет перья: «Поскольку это инкарнация женщины, которая умерла при родах, у нее есть грудь; и она любит красть чужих детей и воспитывать их как собственных»[429]. Когда Сэкиэн рисует убумэ, он изображает женщину из легенды, стоящую в реке и прижимающую к груди младенца, но подписывает свою картину иероглифами для «птицы», одновременно ссылаясь как на китайский опыт, так и на японские легенды[430].
Смерть во время родов не была редкостью до современного периода, и убумэ может быть связана с подобными ёкаями, наиболее известный из которых — косодатэ-юрэй, или «призрак, воспитывающий детей». В легендах, распространенных во многих частях Японии, рассказывается о таинственной женщине, которая каждую ночь приходит за конфетами в определенный магазин. Однажды ночью полный подозрений владелец магазина решает за ней проследить. Она исчезает на кладбище, а затем владелец магазина слышит плач ребенка. В итоге раскапывают могилу женщины, которая недавно умерла во время беременности. Рядом с ее трупом они находят здорового ребенка. В некоторых версиях легенды выросший ребенок становится выдающимся монахом[431].
Таким образом, как ёкай, убумэ олицетворяет серьезные переживания о беременности и благополучных родах, самоотверженный дух материнства. Сегодня буддийские храмы в Японии ассоциируются с убумэ, безопасными родами и материнством, а слово «убумэ» встречается в названиях мест по всей стране[432].
Отмеченный наградами автор детективов и исследователь ёкаев Кёгоку Нацухико развивает образ убумэ и тему деторождения в своем дебютном романе «Лето убумэ», по которому в 2005 году был снят одноименный фильм (реж. Дзиссодзи Акио)[433].
Убумэ и Момо-челлендж
Совсем недавно современная убумэ послужила толчком к интернет-мистификации, известной как Момо-челлендж, который начался в 2018 году и послужил причиной «моральной паники» к началу следующего года[434]. Изображение Момо, чем-то напоминающее Садако из классического фильма жанра J-horror 1998 года «Рингу» («Кольцо»; реж. Наката Хидэо), появлялось в «Фейсбуке»◊ и «Ватсапе» или в середине видеоролика на «Ютубе» и побуждало детей совершать акты насилия против себя или других. Или, по крайней мере, таков был слух, который побудил «полицейские участки, администрацию школ и местные и национальные СМИ по всему миру» описывать «это явление как подтвержденную и неминуемую угрозу, в значительной степени опираясь на сообщения из вторых и третьих рук, через родителей, о расстроенных детях»[435].
Но, как сообщает «Нью-Йорк таймс», «нет достоверных сообщений о детях, которых убедили принять участие в Момо-челлендже»[436]. В средствах массовой информации этот челлендж вскоре превратился в обсуждение мистификаций, интернет-слухов и беспокойства родителей по поводу того, «что их дети делают в интернете и что интернет делает с их детьми»[437]. Назовем ли мы его «вирусной мистификацией» или «городской легедой»[438], Момо-челлендж иллюстрирует фольклорные процессы, связанные с кути-сакэ-онна или камикири — ёкаями, которые вызывали страх и панику в обществе, потому что отражали реальные социальные тревоги своего времени.
Образ Момо — это женское лицо с угловатым подбородком, широкой демонической улыбкой, вьющимися черными волосами и глазами, которые, кажется, вот-вот выскочат из орбит. Мы, конечно, могли бы считать ее самостоятельным ёкаем, приобретшим глубокое значение во втором десятилетии XXI века, но она также оказалась версией (или потомком) убумэ. В частности, изображение, ставшее вирусным в 2018–2019 годах, на самом деле фотография скульптуры с убумэ, созданной Айсо Кэйсукэ, художником и основателем компании спецэффектов Link Factory. Убумэ от Айсо была показана на специальной художественной выставке юрэев, проходившей в Vanilla Gallery в Токио летом 2016 года[439]. Оригинальная скульптура представляет собой жутковатую женскую голову на удлиненной шее, с отвисшими грудями и двумя руками, которые превращаются в толстые птичьи лапы. Примечательно, что Айсо записывает название работы «убумэ» кандзи «птица» (не «рожающая мать»), что отсылает к версии из «Трех миров». Действительно, эта убумэ XXI века, с безумным женским лицом и птичьим телом, — поразительное смешение многих элементов, связанных с убумэ на протяжении истории[440].
Убумэ и нуппэппо. Оригинальная иллюстрация Синономэ Кидзина.
Original illustration by Shinonome Kijin
Летом 2018 года фотография отталкивающего лица скульптуры, которую один из увидевших метко окрестил «лицом мамы, которая не поспала и не помылась», появилась на странице в социальной сети Reddit, каким-то образом приобрела прозвище Момо и превратилась в глобальный феномен[441]. В косплей-образе Момо убумэ тайком пересекла национальные и культурные границы, чтобы стать ёкаем без гражданства, и вызвала беспокойство родителей по поводу опасностей, с которыми их дети могут столкнуться, перенеся свои игры с детской площадки в интернет.
Этот ёкай похож на несколько аморфную мясную каплю с жировыми складками, смутно напоминающими форму глаз, носа и рта. У него вялые, неоформленные руки и ноги, так что он выглядит как нечто вроде ходячего — или, скорее, перекатывающегося — шарика плоти. Однако, несмотря на этот довольно непривлекательный внешний вид, нуппэппо обычно изображается как милое и смешное существо.
Изображение нуппэппо обнаруживается в текстах периода Эдо, в том числе в «Гадзу хякки ягё» Сэкиэна и эмаки, таких как «Бакэмоно-дзукуси», «Хяккай-дзукан», бакэмоно эмаки и хякки ягё эмаки. Однако ни в одной из этих работ не объясняются характеристики или поведение этого существа, и оно не фигурирует ни в каких известных легендах или верованиях того времени.
К концу XX века, вероятно благодаря творческой энергии Мидзуки Сигэру, характер нуппэппо приобрел более четкие очертания (простите за каламбур). Например, Мидзуки объясняет, что этот ёкай (он пишет «нуппэфухофу») — дух плоти, который обитает в заброшенных храмах; если монах решит переночевать в таком храме, его может разбудить блуждание этого существа по коридорам. Цель его ночных прогулок неизвестна, но, поскольку этот ёкай может быть «плотью мертвого тела, гуляющей сама по себе, он не вызывает приязни»[442].
Слово «нуппэри» (также «ноппэри») означает «плосколицый», и, вполне вероятно, именно поэтому нуппэппо получил свое название, или внешность, или и то и другое. Идея плоского или невыразительного лица также совпадает с идеей родственного ему ёкая — ноппэрабо, который, возможно, является более поздней и более развитой версией нуппэппо[443].
Этот ёкай выглядит как человек, пока вы не увидите его лицо, которое совершенно лишено черт: глаз, носа, рта и какого-либо выражения.
Основополагающая легенда о ноппэрабо изложена Лафкадио Хёрном в книге «Квайдан».
Поздней ночью один мужчина шел по краю рва и наткнулся на молодую женщину, которая сидела на корточках у кромки воды и плакала, закрыв лицо рукавом. Он спросил, что случилось и может ли он чем-нибудь помочь, но она не ответила. Наконец она обернулась, опустила рукав и провела рукой по лицу — и мужчина увидел, что у нее нет ни глаз, ни носа, ни рта, — и он закричал и побежал прочь. Он увидел впереди свет, который оказался фонарем передвижного киоска с лапшой соба, бросился к ногам продавца и попытался объяснить, что он видел.
— Она показала что-то… такое? — воскликнул продавец, проведя рукой по лицу, которое от этого стало как яйцо… И в тот же миг свет погас[444].
Подобные истории встречаются часто.
Например, в префектуре Аомори, где ноппэрабо называется дзунбэрабо, есть история о человеке, который как-то раз идет по горам и поет, и вдруг слышит голос, поющий такую же песню, только более искусно. Он спрашивает, кто это, и появляется безликий дзунбэрабо и говорит:
— Это я!
Мужчина убегает в деревню поблизости и рассказывает о своем приключении одному знакомому. Тот спрашивает:
— Этот дзунбэрабо выглядел как-то так? — И поворачивается к нему с таким же пустым лицом.
Мужчина теряет сознание и, по слухам, вскоре после этого умирает[445].
В провинции Хиго (современная префектура Кумамото) этот ёкай назывался ноппэрабон. Рассказывали историю о человеке, который ночью путешествовал по горам. Он с облегчением замечает впереди фонарь и заходит в дом, чтобы узнать, можно ли ему остаться на ночь. На пороге появляется старуха — без носа, глаз и рта. Путешественник в испуге убегает и в конце концов оказывается в деревне. Там он описывает свою встречу молодой женщине, и она спрашивает, так ли выглядело бакэмоно, и показывает ему свое пустое лицо[446].
В рассказе Хёрна, процитированном выше, он ни разу не упоминает название ноппэрабо. Более того, он называет рассказ «Мудзина», ссылаясь на существо, подобное тануки, известное своей способностью менять облик и озорничать. Хотя использование Хёрном слова «мудзина» здесь может смутить, во многих регионах ноппэрабо действительно объясняют проделками животных-перевертышей, таких как мудзина, кицунэ и тануки. В аниме 1994 года «Пом Поко» тануки разыгрывают сцену, напоминающую ту, которую изобразил Хёрн; жертвой в данном случае является полицейский, который бежит за помощью в круглосуточный магазин — этакую обновленную версию «киоска с собой» Хёрна.
Ноппэрабо, скорее всего, родственен нуппэппо, хотя у ноппэрабо есть голова и лицо (но на лице ничего нет), в отличие от нуппэппо, у которого нет тела, а есть только лицо. И «нуппэри», и «ноппэри» означает «плосколицый». Суффикс «бо» буквально обозначает монаха, но может также указывать на маленького мальчика; здесь (и в других примерах) он, по-видимому, очеловечивает (или о-ёкаи-вает) описываемое, то есть ноппэрабо является олицетворением безликости[447].
В фильме Миядзаки Хаяо «Унесенные призраками» есть существо по имени Каонаси, буквально «безликий». В фольклоре нет упоминаний о ёкае с таким именем и точным описанием, но, возможно, он, по крайней мере частично, был вдохновлен ноппэрабо.
Камикири (также камикири-ма) обозначает странное явление, при котором у человека внезапно обрезаются волосы. Оно часто документировалось в период Эдо в сборниках городских легенд и других произведениях, таких как «Сёкоку ридзиндан» (1743) и «Мими Букуро» (1814).
Например, в книге «Сёкоку ридзиндан» поэт Кикуока Сэнрё (1680–1747) сообщает, что в ранний период Гэнроку (1688–1704) мужчинам и женщинам, возвращавшимся ночью домой, могло внезапно обрезать волосы прямо в том месте, где они были завязаны. Это происходило по всей Японии, но было особенно распространено в городе Мацудзаке (современная префектура Миэ). Некоторые люди даже не замечали, что их волосы обрезаны, и они оставались лежать на улице. В одном случае женщина уже вернулась домой, и только тогда ей сказали, что у нее пропали волосы, — она тут же упала в обморок от ужаса. Об этом явлении также сообщалось в нескольких местах города Эдо, где жертвами были сотрудницы магазинов[448].
Мията Нобору отмечает другие случаи нападений камикири в период Эдо, называя это «серийным преступлением» и указывая, что большинство жертв камикири были молодыми женщинами и что нападения обычно происходили в сумерках. В то время объяснением этому был «демонический ветер, дующий из иного места [икоку]», и, чтобы противостоять ему, нужно было призвать на защиту ветры божества Исэ. Очевидно, для этого произносились заклинания и некоторые женщины записывали слова молитвы на листке бумаги, который вставляли в свои заколки для волос[449].
Предлагались различные другие объяснения. Например, было высказано предположение, что это явление может вызываться кицунэ. В книге «Мими букуро» Нэгиси Ясумори (1737–1815) рассказывает, что в одном районе срезало волосы трем женщинам. Наконец была поймана дикая лисица, и ей вспороли брюхо. Внутри нашли женские волосы[450].
Согласно другому распространенному объяснению, виновником был камикири-муси — режущее волосы насекомое[451]. Камикиримуси обозначает реально существующее семейство насекомых Cerambycidae, насчитывающее десятки тысяч видов, сотни из которых обитают в Японии. По-русски этих насекомых обычно называют усачами из-за их длинных усиков. В зависимости от кандзи, камикири может также переводиться как «резак для бумаги» или «кусака», «жевака», но символ, обозначающий волосы (ками), ассоциировался с этим насекомым на протяжении сотен лет и, скорее всего, был стандартным иероглифом и для периода Эдо[452]. Хотя это насекомое, безусловно, обладает сильными жвалами, истории неизвестны случаи, когда оно нападало на людей или обрезало им волосы.
Был ли в основе ёкая образ насекомого или не был, на свитках периода Эдо, таких как «Бакэмоно-дзукуси» и «Хяккай-дзукан», камикири изображался крупнее обычного жука, с дьявольским птичьим личиком и похожими на клешни когтями; часто добавляли прядь только что срезанных волос, падающую на землю. Несмотря на то что подобные визуальные образы существовали и до появления каталогов Ториямы Сэкиэна, в них нет камикири. Однако он рисует ёкая, похожего на скорпиона, с надписью «амикири», или «разчик сетей». К этому амикири нет пояснения, и его происхождение остается неясным; это может быть отсылка к камикири, какая-то игра слов или, возможно, намек современникам, который для нас утрачен[453].
Стоит также отметить, что волосы имеют символическое значение в истории Японии. В текстах периода Хэйан, таких как «Повесть о Гэндзи», длинные роскошные женские волосы символизируют красоту, сексуальность и богатство. В «Гэндзи», а также в более поздних военных повествованиях, таких как «Повесть о доме Тайра», и женщины, и мужчины, становясь буддийскими монахинями и монахами, обрезают волосы, так что фраза «постричься» становится сокращением для обозначения принятия религиозных обетов и отречения от материального мира. В других случаях, например во время церемонии совершеннолетия гэмпуку — посвящения мальчика в мужчины, обрезание волос представляло собой символическое изменение статуса.
На протяжении всего периода Эдо волосы многое говорили о людях: женские прически могли меняться в зависимости от возраста, семейного положения, социального статуса и занятости. У мужчин пучок волос на макушке (тёммагэ) нес информацию о статусе, профессии и происхождении. То, что камикири, по-видимому, выбирали жертвами женщин, является особым напоминанием о критическом значении женских волос в то время, особенно в профессиях, где они ассоциировались с сексуальностью и красотой и, следовательно, со способностью женщины зарабатывать на жизнь. Несмотря на кажущуюся тривиальность формы нападения, камикири имел значительный резонанс в обществе периода Эдо: обрезание волос, внезапное и без вашего ведома, должно было быть жестоким физическим и символическим переживанием.
Этот ёкай, по-видимому, появился внезапно в период Анэй (1772–1781), а именно в массовой литературной форме кусадзоси, особенно в иллюстрированных книгах, известных как кибёси, или «желтые обложки». В то время тофу-кодзо процветал, просуществовал до периода Мэйдзи, а затем был забыт и возродился лишь недавно, когда ученые начали изучать кибёси и подобные тексты[454]. Нет никаких известных фольклорных свидетельств о тофу-кодзо; по-видимому, этот персонаж появился в массовой литературе и периода Эдо.
Однако даже в этом контексте тофу-кодзо принимал различные обличья. Обычно его изображали маленьким мальчиком, часто с огромной головой, в бамбуковой шапочке от дождя и с куском тофу в руках, как будто он кому-то его несет. Существуют вариации на эту тему: в некоторых случаях у него один глаз (как у хитоцумэ-кодзо) или высунутый язык, а иногда ноги заканчиваются когтями. Одной из его самых распространенных, если не сказать определяющих, особенностей считется силуэт японского кленового листа (момидзи), отпечатанный на поверхности тофу, который он предлагает. В целом он смешной и милый, и, как отмечает эксперт по ёкаям и литературовед Адам Кабат, какую бы историю вы ни читали, тофу-кодзо никогда не изображается явно плохим. Скорее, в нем есть что-то немного одинокое; его часто показывают идущим следом за людьми, которые будто не хотят с ним разговаривать[455].
Камикири и тофу-кодзо. Оригинальная иллюстрация Синономэ Кидзина.
Original illustration by Shinonome Kijin
Из-за внезапности его появления во второй половине XVIII века происхождение этого странного маленького существа остается интригующей загадкой; возможно, он появился на свет в результате какой-то игры слов, а возможно, впервые распространился в качестве рекламного маскота. Он также может быть актуальной отсылкой к забытой сегодня массовой сенсации или новостному событию[456]. Одна из необычных недавних теорий предполагает связь между тофу-кодзо и эпидемией оспы периода Эдо, унесшей жизни множества детей, и часто оставляла после себя рубцы, а иногда и слепоту. Поскольку причина болезни была неясна, применялись различные средства, в том числе особые цвета и узоры, которые, как считалось, отгоняли бога оспы (хосо-гами). Похожие узоры можно найти на одежде тофу-кодзо, на иллюстрациях в текстах кибёси, что позволяет предположить, что он, возможно, появился как популярная в культуре пародия на бога оспы или мог быть талисманом, защищавшим от болезни[457]. Каким бы ни было его происхождение, тофу-кодзо зажил собственной жизнью как странный маленький персонаж, которому, казалось, нравилось удивлять людей, предлагая им тофу.
В японском фольклоре есть множество примеров кошек-ёкаев всевозможных повадок — от беззаботных трикстеров до злобных монстров. Предположительно, спокойная, интеллигентная внешность кошки, наряду с ее скрытными повадками и мощными вокальными данными, создает ощущение таинственности и потусторонности. В Японии, как и во многих других странах мира, кошки, похоже, занимают неоднозначное положение в жизни людей: в одну минуту они спокойно мурлычут у нас на коленях, а в следующую уже гоняются за крысами.
Они могут быть как домашними, так и дикими, чувствуют себя комфортно и в городской, и в сельской местности, являясь одновременно неотъемлемой частью мира людей и природы. Неудивительно, что кошки, как дикие, так и домашние, играют важную роль в фольклоре ёкаев.
Один из распространенных кошачьих-ёкаев, нэкомата, отличается раздвоенным хвостом. Считалось, что, когда кошка достигает определенного возраста, ее хвост раздваивается и она начинает вести себя опасно и подозрительно. Одна из ранних историй о нэкомата, 1233 года, рассказывает о существе с кошачьими глазами и телом крупной собаки. За одну ночь оно сожрало семь или восемь человек[458]. Во многих случаях нэкомата описываются как чрезвычайно крупные кошки, живущие в горах и лесах, но они также встречаются в населенных городах и поселках[459].
Нэкомата в стиле Ториямы Сэкиэна. Иллюстрация из «Кайбуцу эхона». Художник неизвестен. Период Эдо.
Courtesy of International Research Center for Japanese Studies
Торияма Сэкиэн иллюстрирует нэкомата в своем первом каталоге; явно демонстрируя свой раздвоенный хвост, она стоит на двух лапах на веранде дома с небольшим полотенцем (тэнугуй) на голове. Другая кошка (с полотенцем на голове, но без раздвоенного хвоста) сидит на земле под ним, в то время как третья, кажется, выглядывает из дома. Хотя Сэкиэн здесь ничего не объясняет, нэкомата изображается как находящаяся между миром людей и миром природы. Она, как человек, стоит на двух лапах буквально на границе миров, расположившись между двух кошек: одна из них снаружи (дикая?), другая — внутри (домашняя?). Отсутствие комментария говорит о том, что нэкомата была настолько общепризнанным ёкаем, что в объяснениях не было необходимости[460].
Еще одну кошку-ёкай зовут бакэнэко, что можно в общих чертах перевести как «кошка-монстр» или «кошка-перевертыш». Хотя бакэнэко в целом внешне ничем не отличаются от обычных кошек — у них нет раздвоенного хвоста, как у нэкомата, — их монструозность объясняется возрастом. В некоторых частях Японии считалось, что домашняя кошка, которую держат дольше некоторого количества лет (точное число зависит от местности), убивает своего хозяина или, что более распространено, превращается в бакэнэко и устраивает всевозможные шалости. Такое недостойное поведение может быть комичным — например, она говорит человеческим голосом или танцует с полотенцем на голове; или же пугающим — например, она превращается в человека, нападает на путешественников, вселяется в людей и управляет телами умерших[461].
Самый известный рассказ о бакэнэко — «Набэсима-но бакэнэко содо» («Восстание бакэнэко-Набэсимы»), легенда, которая возникла из-за спора о престолонаследии, известного как восстание Набэсима, которое произошло в Хидзэне (современная префектура Сага) в конце 1500-х годов. Некоторые версии легенды о Набэсима — это простые истории о мести, в то время в других есть сложный сюжет, в котором фигурирует кошка-демон в обличье женщины, которой противостоит только безграничная преданность одного из вассалов клана Набэсима. Сами рассказы, вероятно, появились только в поздний период Эдо, спустя долгое время после первоначальных потрясений, но они стали популярны благодаря сенсационным пьесам кабуки и кёгэн, а также благодаря гравюрам на дереве. В XX веке по мотивам этой истории снимались фильмы — например, «Хироку кайбё-дэн» («Замок с привидениями», 1969; реж. Танака Токудзо)[462].
Кудан — это корова или бык с человеческим лицом. При рождении он произносит пророчество, а затем умирает. Говорят, что он появляется во времена социальных потрясений или быстрых перемен и его пророчества часто касаются стихийных бедствий или эпидемий. Пророчество гарантированно сбудется. Кудан — это типичные примеры того, что Юмото Коити называет «зверями-пророками» (ёгэндзю)[463].
Свидетельства о кудане впервые встречаются в период Эдо, в основном в новостных изданиях-каварабанах. Самое раннее известное упоминание относится к предсказанию урожая на следующий год, сделанному в 1705-м. Знаменитый каварабан 1836 года, дополненный наброском быка с человеческим лицом, объясняет, что сам новостной листок можно повесить в доме и он защитит от зла и принесет удачу[464]. Другими словами, кудан может быть предзнаменованием грядущих плохих событий, но изображение кудана на бумаге, выражаясь языком религиоведения, является апотропейным — именно оно может защитить от этих событий.
Наряду с изображениями кудана, на зрелищных шоу мисэмоно демонстрировались физические копии (сделанные с помощью умелых манипуляций с хребтами и шкурами коров или свиней) и мумифицированные тела. Кудан появлялся на протяжении всего периода Мэйдзи, во времена эпидемий и лишений, и даже во время Второй мировой войны, когда ходили слухи, что кто-то предсказал Японии поражение в войне[465].
Кандзи, которым записывается кудан (), состоит из двух частей, что прекрасно указывает на его гибридную природу: , означающий человека, и , означающий корову или быка. Этот символ также часто встречается в документах и юридических соглашениях периода Эдо, где фраза «кудан-но готоси» использовалась как клятва, означавшая приблизительно «гарантируется, что все будет так, как указано здесь». Однако буквально эта фраза переводится «как кудан», что, по-видимому, указывает на нерушимость слов кудана. Ученые отметили существование возможности, что в этой фразе такие кандзи могли использоваться раньше, чем они начали обозначать ёкая. Другими словами, иероглиф, сочетающий в себе человека и быка, вдохновил на игру слов, в результате которой был придуман ёкай, состоящий из элементов человека и быка[466]. Учитывая использование этой фразы в юридических контрактах, пророчества кудана должны были быть, так сказать, юридически обязательными.
Кудан и нурарихён. Оригинальная иллюстрация Синономэ Кидзина.
Original illustration by Shinonome Kijin
В «Хяккай-дзукане» Саваки Суси 1737 года изображение большеголового, лысого, похожего на монаха человека обозначено как нурарихён. В версии Сэкиэна, опубликованной почти сорок лет спустя, изображена похожая фигура, выходящая из паланкина и входящая в дом. На подписи Сэкиэна неожиданно значится нурихён, что кажется единственным случаем использования этого названия; более распространенное наименование — нурарихён[467].
Ни одно из упомянутых здесь изображений не имеет описания, поэтому природа этого существа остается неопределенной. Однако постепенно нурарихён, похоже, приобрел разнообразные черты: в частности, его роль предводителя ёкаев и его склонность проникать в ваш дом и пить ваш чай. Например, именно так Мидзуки Сигэру описывает нурарихёна в одном из своих многочисленных сборников[468]. Однако эти черты не встречаются в известном фольклоре или документальных материалах, и их происхождение трудно проследить. Тада Кацуми отмечает, что в 1929 году фольклорист Фудзисава Морихико (1885–1967) снабдил изображение нурарихёна подписью «предводитель ёкаев» (ёкай-но оядама). Фудзисава не приводит никаких пояснений или обоснований для такого назначения, но с тех пор нурарихён занимает эту руководящую роль[469].
Под названием «нурарихён» также известен несколько иной ёкай. Это ёкай из океана, обитающий в районе Окаямы. Название, предположительно, происходит от звукоподражания его действиям. В воде замечают покачивающийся сферический объект, похожий на человеческую голову; когда моряки протягивают руку, чтобы схватить его, объект ускользает (нурари-то) и исчезает под волнами, чтобы через несколько секунд всплыть (хён). Это повторяется снова и снова[470].
Аналогичным образом в стандартном японском словаре слово «нурарихён» описывается как синоним слова «нурарикурари», которое обозначает что-то (или кого-то), за что (кого) негде ухватиться. В данном случае слово «нурарихён» пишется символами, обозначающими «скользкий» и «тыква», и проводится аналогия с известной японской пословицей о тщетности попыток поймать сома на тыкву[471]. Возможно, что это слово, обозначающее трудноуловимый скользкий предмет, никак не связано с похожим на монаха персонажем, изображенной Саваки и Сэкиэном; однако можно легко представить связь между неуловимым плавающим объектом в океане и ловким ёкаем с круглой головой (похожей на сома), который легко проскальзывает и внутрь вашего дома, и из него. Безусловно, идея чего-то, что определенно где-то есть, но до конца неуловимо, является заманчивой метафорой для ёкаев в целом — возможно, это одна из причин, по которой нурарихён стал предводителем в пантеоне.
Действительно, несмотря на свою неуловимость, а может быть, и благодаря ей, нурарихён — любимчик современных медиа. Мидзуки использует его в качестве регулярно появляющегося персонажа в своей манге и аниме, а совсем недавно нурарихён стал заглавным персонажем серии манги Сиибаси Хироси под названием «Нурарихён-но маго» («Внук нурарихёна»). Серия начала публиковаться в 2008 году в журнале манги «Сюкан сёнэн дзямпу» (Weekly Shonen Jump), затем был снят телевизионный аниме-сериал, он также популярен в англоязычном переводе как Nura: Rise of the Yōkai Clan.
Тоирэ-но Ханако-сан — девочка-призрак, обитающая в школьных туалетах. Это главная героиня популярной современной легенды, широко распространенной по всей Японии, по крайней мере с 1980-х годов, хотя существуют и более старые варианты. Подробности этой легенды в школах разные, но обычно говорят, что если зайти в туалет для девочек на третьем этаже и постучать три раза в дверь третьей кабинки, то вам ответит женский голос. В некоторых версиях дверь распахивается, но там никого нет. Иногда объясняют, что Ханако ответит, если позвать ее по имени или сказать: «Ханако-сан, давай поиграем!» А в некоторых версиях Ханако действительно показывается: маленькая девочка со стрижкой каре, одетая в белую блузку и красную юбку[472].
Общим для многих версий легенды является акцент на цифре три, и одно из альтернативных имен девушки-ёкая — «Ханако-сан из третьей [кабинки]» (Самбаммэ-но Ханако-сан). Например, в старом варианте легенды 1948 года (записанном в префектуре Иватэ) рассказывается, что для учеников некоей начальной школы было табу заходить в третий туалет в комнате за спортзалом: «Если бы вы зашли туда и позвали: “Ханако-сан из третьей”, внезапно из унитаза высунулась бы большая белая рука»[473].
Другой важный элемент легенды, конечно же, туалет. На самом деле туалеты — на удивление распространенное место для встречи с ёкаем. Например, легенды о каппа, высовывающем руку из туалета, встречаются по всей Японии. Во многих отношениях туалет — это пограничное пространство, именно такая территория без хозяина или зона неопределенности, где ёкаи — частые гости. В особенности школьный туалет, которым пользуются все, и в этом смысле он очень публичный; однако в то же время это и крайне приватное пространство, в котором люди становятся полностью уязвимыми, буквально обнажаясь. Более того, унитаз, отверстие которого ведет в какое-то иное место, можно понимать как своего рода портал в другой мир. Таким образом, туалет — это особое пространство в школе, со своей особой функцией (и своими особыми запахами); это пространство уязвимости, перехода и потенциальной опасности.
Школы также являются особенно важным местом распространения легенд о жутком и ёкаях — настолько, что за последние три-четыре десятилетия вокруг них вырос целый жанр страшных историй. В 1980–1990-х годах фольклорист Цунэмицу Тору (р. 1948) собрал и проанализировал многие из этих так называемых гакко-но кайдан, или школьных страшилок, что привело к появлению книг, телесериалов и нескольких фильмов. Легенда о Тоирэ-но Ханако-сан также была превращена в мангу и два популярных фильма в 1990-х годах, два новых фильма были выпущены в 2013 и 2016-м[474]. Как и в случае с большинством современных легенд, ее описание (и ее персонажа) в массовой культуре и устные рассказы взаимосвязаны: школьники дополняют свою историю деталями из манги и фильмов и наоборот.
Школьная среда функционирует как небольшое сообщество, где каждая группа школьников представляет свое поколение; легенды передаются от одного поколения к другому, переосмысливаются и воссоздаются в соответствии с потребностями и тревогами новой группы учащихся. В некоторых вариантах легенды о Тоирэ-но Ханако-сан Ханако описывается как призрак умершей школьницы. В этом контексте она становится своего рода духом предков, вера в ее существование передается от одного поколения студентов к другому.
Эту легенду можно рассматривать с точки зрения тревог девушек, которые обычно ее рассказывают. Видимо, в средней школе и последних классах начальной школы многие девочки беспокоятся из-за пубертата и менструации — физиологического опыта, который может быть пугающими и загадочными и который они могут пережить в школьном туалете. Возможно, это не совпадение, что, когда Ханако-сан показывается, ее юбка ярко-красная, цвета крови[475].
Рокурокуби выглядит как обычная женщина, голова которой может полностью отделяться от тела или, как вариант, болтаться на длинной нитевидной шее. В любом случае голова обладает способностью летать и двигаться самостоятельно. В период Эдо рассказы о рокурокуби появлялись в нескольких сборниках хяку моногатари и других текстах, а Торияма Сэкиэн включил ее изображение в «Гадзу хякки ягё». Хотя рокурокуби обычно изображаются как женщины, существуют также рокурокуби мужского пола, а иногда даже целые семьи. В некоторых текстах этот ёкай упоминается как нукэкуби, что можно перевести как «съемная голова».
Идея рокурокуби с полностью отделяющейся головой, скорее всего, пришла из китайского фольклора и литературных источников. Например, в «Трех мирах» содержатся ссылки на несколько китайских текстов, в которых описывается «племя с летающими головами» (хитобан), живущее в некоторых частях Китая и Юго-Восточной Азии. Ночью их головы отделяются от туловища и, хлопая ушами, как крыльями, летают по округе, пожирая насекомых; утром головы возвращаются на место[476].
Слово «рокуро» обозначает шкив — приспособление, которое облегчает вытягивание и втягивание веревки или троса. В Японии на изображениях рокурокуби, как правило, шея вытягивается и извивается подобно змее, при этом голова никогда полностью не отделяется. В период Эдо легкомысленные рассказы о рокурокуби появлялись в многочисленных иллюстрированных текстах кусадзоси; иногда ее изображают в паре с микоси-нюдо, ёкаем-мужчиной, также обладающим удлиненной, растягивающейся шеей[477]. Рокурокуби уже давно захватывающая тема для мастеров визуальных искусств, в том числе Каванабэ Кёсай и Мидзуки Сигэру. Недавно она появлялась в фильмах, где компьютерная графика расширяет возможности для демонстрации ее растягивающейся шеи.
В «Квайдане» Лафкадио Хёрн рассказывает захватывающую историю о встрече с рокурокуби или нукэкуби, что является первым подробным обсуждением этого ёкая на английском языке.
Самурай, ставший странствующим священником, останавливается на ночь у семьи дровосека. Занятый до поздней ночи чтением молитв, священник встает попить воды и обнаруживает, что дровосек и его семья лежат в своей спальне без голов! Он понимает, что его заманили в жилище рокурокуби. Выбравшись наружу, он видит, как головы летают вокруг и поедают червей и насекомых. Он также подслушивает их обсуждение о том, как восхитительно было бы съесть странствующего священника. К счастью, он вспоминает старый текст, согласно которому, если «перенести тело в другое место, голова так и не сможет снова соединиться с шеей… Когда голова возвратится и обнаружит, что ее тела нет на месте, она трижды ударится об пол, подпрыгивая, как мяч, и начнет тяжело дышать, будто в великом страхе, и вскоре умрет»[478]. Используя хитрость, а также огромную физическую силу, священник спасается бегством, прихватив с собой одну голову на память.
Идея об отделяемой голове, которая летает по ночам, пока тело спит или иным образом не осознает, что происходит, может быть связана с верованиями в то, что дух может отделиться от тела. Еще в период Хэйан были истории об икирё — духах живых людей, которые отделяются от своих тел, вселяются в других и сеют хаос, и все это без ведома своего владельца. Наиболее подробно это описано в «Повести о Гэндзи» Мурасаки Сикибу: в череде тревожных сцен дух ревнивой, но все еще, несомненно, живой госпожи Рокудзё покидает тело, чтобы преследовать и мучить своих соперниц, — и все это без ее ведома. Случай рокурокуби поднимает глубокие философские вопросы о том, где находятся дух и разум — определяется ли личность как голова или тело или как идеальная связь между первым и вторым.
Рокурокуби и кути-сакэ-онна. Оригинальная иллюстрация Синономэ Кидзина.
Original illustration by Shinonome Kijin
Кути-сакэ-онна (букв. «женщина с разрезанным ртом») — имя современного ёкая-женщины, главной героини легенды, которая появилась в конце 1978 года и за несколько месяцев распространилась по всей Японии. Как и у всех подобных легенд, у кути-сакэ-онна существует множество вариаций, но основной сюжет описывает ее как привлекательную молодую женщину, возможно лет двадцати-тридцати, которая носит поверх рта белую маску. Задолго до пандемии COVID-19 в Японии носить маску было обычной практикой для больных простудой, поэтому даже в конце 1970-х годов женщина в маске не была чем-то особенным. Однако в случае кути-сакэ-онна оказывается, что маска скрывает рот, прорезанный от уха до уха. Она стоит на улице в городе или пригороде, часто в сумерках, и подходит к детям, возвращающимся домой из школы:
Эта женщина в белой маске, с длинными волосами, подходила сзади и хлопала тебя по плечу. Когда ты оборачивался посмотреть, она спрашивала:
— Я красавица? [Ватаси кирэй?]
Если ты говорил: «Да, красавица», она спрашивала:
— Даже так? [Корэ дэмо?]
Снимала маску и угрожала тебе.
Если сказать «Ты некрасивая», она бросалась в погоню.
Когда я расставался с друзьями по дороге из школы домой и уже темнело, мне становилось боязно, если я думал об этом[479].
Шесть месяцев легенда путешествовала по Японии и приобретала местные детали, где бы она ни появлялась, пугая детей, возвращающихся домой из школы в одиночестве, и, как сообщается, кое-где провоцируя дополнительные полицейские патрули[480]. Основная история стала настолько известной, что даже сегодня фразы «Ватаси кирэй?» и «Корэ дэмо?» могут прозвучать слегка жутковато.
Предпринималось много попыток связать кути-сакэ-онна с более ранними японскими демоническими женщинами-ёкаями, и, конечно, можно проследить ее связи с убумэ, юки-онна, ямамба и другими. Внезапное рассекречивание отвратительного рта даже может быть связано с габу — видом механической головы, используемой в кукольном театре бунраку со времен Эдо: если потянуть за веревочку, привлекательное женское лицо становится демоническим, с разрезанным ртом, острыми зубами и иногда рогами. Кроме того, мотив разрезанного от уха до уха рта иногда встречается в описаниях как они, так и ямамба. Однако какими бы ни были исторические случаи, история кути-сакэ-онна была впервые зафиксирована в префектуре Гифу в декабре 1978 года; к июню 1979-го сообщения о ней поступали из каждой префектуры[481]. Согласно статистике, около 99 процентов детей в Японии так или иначе знали об этой легенде[482].
По мере того как рассказ о кути-сакэ-онна путешествовал по стране, он приобретал местные особенности, и часто действие происходило на улицах и в кварталах, знакомых рассказчикам. Сама история также все более и более усложнялась. Иногда кути-сакэ-онна брала с собой косу или нож и угрожала разрезать рот своей жертве, чтобы сделать его похожим на свой. Ее поведение могло зависеть от того, как вы ответили на вопрос «Я красотка?». Часто единственным способом спастись было туманно ответить: «Так, неплохо».
Кути-сакэ-онна приобретала различные черты характера и предысторию. Говорили, что она любила карамель, известную как бэкко-амэ. Когда-то она была олимпийской чемпионкой и умела бегать очень быстро, но от нее можно было спастись, если забежать в музыкальный магазин или трижды повторить слово «помада» (помадо). Число три появляется в цикле легенды снова и снова — например, иногда кути-сакэ-онна — это три сестры; кути-сакэ-онна часто ассоциируется с географическими названиями, содержащими символ «три» (например, Сангэндзяя и Митака)[483].
Некоторые версии легенды включают объяснения ее разрезанного рта, часто приписывая это ужасной ошибке во время косметической операции:
Кути-сакэ-онна появилась на свет, потому что когда-то жила-была одна очень красивая женщина, но она была обеспокоена тем, что у нее слишком маленький рот, поэтому обратилась в одну клинику косметической хирургии и сделала операцию. Но во время операции по увеличению ее рта была допущена ошибка, и как только она увидела свое лицо после операции, то сошла с ума и стала кути-сакэ-онна. Обычно она носит большую маску и спрашивает людей: «Я красивая?» Если они соглашаются, она снимает маску и спрашивает: «Даже так?» — и показывает свой рот. Если, увидев его, попытаться убежать, она придет за тобой и убьет тебя косой. Она чрезвычайно быстра и скоро поймает любого, но у нее есть слабость: она не любит запах помады, поэтому, если сказать «помада», говорят, получится от нее сбежать[484].
И из префектуры Канагава:
Жили-были три сестры. Старшей сделали косметическую операцию и по ошибке разрезали рот. Вторая сестра попала в аварию, и ей разрезало рот. Из-за этого младшая сестра сошла с ума, разрезала себе рот и попала в психиатрическую больницу. Она сбежала и вернулась в город. У нее длинные волосы, она всегда носит маску, а в одной руке держит косу. Если вы дадите ей конфету [бэкко-амэ], она не будет за вами гоняться. Или если вы скажете «помада», то сможете сбежать[485].
Существует множество описаний образа и поведения кути-сакэ-онна, но общими являются несколько мотивов: 1) она молодая женщина, 2) ее рот разрезан от уха до уха, 3) она спрашивает: «Я красавица?», 4) ее рот закрыт маской, срывание которой вызывает страх. Хотя способы побега, типы оружия, одежды и так далее различаются, эти четыре элемента кажутся ключевыми для ее идентичности и сюжета легенды.
Одна из причин, почему легенда распространилась так быстро, — кути-сакэ-онна стала любимицей прессы: помимо того, что ее историю передавали из уст в уста, она транслировалась по всей стране по телевидению и ночному радио и обсуждалась в еженедельных журналах и спортивных таблоидах. Легенда, похоже, отразила реальные социальные проблемы, например отчуждение, которое могут испытывать дети, растущие в мире бетонных многоэтажек. Высказывалось предположение, что она представляет собой монструозную версию «образовательной мамы», понятия, обозначающего чересчур увлекшуюся мать, которая давит на детей, чтобы те были идеальными учениками[486]. Я также утверждаю, что маска символизирует осведомленность о заболеваниях, связанных с экологической обстановкой, поскольку в то время такие маски иногда надевали для защиты от загрязнения воздуха. Сегодня эта практика еще более распространена в Японии и других странах, где маски используются не только для защиты от болезней, но и для фильтрации загрязненного воздуха и аллергенов[487].
Кроме того, в 1970-е годы в Японии все более активным становилось движение за права женщин, поэтому появление легенды в это время могло отражать беспокойство общества по поводу изменения их роли. Действительно, ключевой вопрос «Я красивая?» требует критического анализа положения женщины и значения внешности в рамках репрессивной патриархальной социальной структуры. Более того, сама маска ассоциировалась с протестом и бунтом, поскольку люди часто закрывали лица, чтобы скрыть свою личность, на общественных и политических демонстрациях[488].
Шумиха вокруг кути-сакэ-онна утихла примерно через полгода, но к тому времени она уже стала постоянным членом пантеона ёкаев, примером современного городского монстра. Конечно же, она получила известную иллюстрацию от Мидзуки Сигэру и появилась во множестве других манг и аниме. Она появлялась и в Корее (часто в красной маске), где начала жить собственной жизнью. Она также стала кинозвездой, получив краткое упоминание в классическом J-horror фильме «Рингу» (Ring, 1998; реж. Наката Хидэо) и сыграла главную роль в более поздней серии фильмов ужасов («Кути-сакэ-онна», 2007; реж. Сираиси Кодзи. «Кути-сакэ-онна 2», 20008; реж. Тэраути Котаро). Недавно версия кути-сакэ-онна появилась в видеоигре GhostWire: Tokyo.
Пример кути-сакэ-онна демонстрирует, как «народные» знания тесно переплетены с массовыми медиа, коммерческой культурой и социальными проблемами. Это также напоминает нам о том, что ёкаи не просто ушли в прошлое, а постоянно создаются и пересоздаются, преобразовываются и дополняются.
Во второй половине 1989 года городская легенда о собаке с человеческим лицом под названием «дзиммэнкэн» вызвала ажиотаж по всей Японии, в первую очередь среди младших школьников. Средства массовой информации, особенно еженедельные журналы и спортивные таблоиды, быстро распространили этот слух. Почти ровно десять лет назад произошел современный прецедент, когда ёкай — кути-сакэ-онна — стал сенсацией в СМИ; но дзиммэнкэн, вероятно, достиг даже больших высот, чем его предшественница[489]. Возможно, из-за того, что он распространялся через средства массовой информации, а не из уст в уста, истории о нем так и не приобрели сложности и деталей, и, похоже, его рассказывали скорее для комического эффекта, чем из-за веры или страха, по крайней мере среди взрослых.
В большинстве случаев встреча с дзиммэнкэном была короткой, шокирующей и забавной: вы видите собаку, роющуюся в мусоре, она оборачивается к вам человеческим лицом и говорит: «Просто отвяжись от меня [хоттойтэ курэ]!»[490] Собаке приписывались другие подобные высказывания, но в большинстве случаев подразумевалось что-то вроде: «Ну и на что пялишься?» Иногда встреча происходила во время езды в машине: бегущая с огромной скоростью собака обгоняла машину, а затем оглядывалась и показывала человеческое лицо. Появление дзиммэнкэна объясняли и как результат эксперимента с ДНК, и как призрак человека, сбитого машиной во время прогулки с собакой[491].
Сообщения о собаках с человеческим лицом регулярно появлялись в Японии по крайней мере с 1810 года, когда было сообщение, что щенок с человеческим лицом был представлен на зрелищном шоу мисэмоно, где снискал огромную популярность[492]. Слух о дзиммэнкэне, возможно, также ходил среди серфингистов в 1950-х годах[493]. Известное появление собаки с человеческим лицом происходит в американском фильме 1978 года «Вторжение похитителей тел» (реж. Филип Кауфман). Неясно, было ли появление дзиммэнкэна в Японии в конце 1980-х — начале 1990-х годов связано с какой-либо из этих предыдущих версий[494].
Дзиммэнкэн вписывается в довольно распространенный тип ёкаев-нелюдей с человеческими лицами; к ним относятся дзиммэндзю или ниммэндзю (дерево с человеческим лицом), нингё (рыба-человек), дзиммэнгё (рыба с человеческим лицом) и кудан (бык с человеческим лицом). Такие существа буквально воплощают собой «половинчатость» ёкаев; они не являются ни людьми, ни животными, а представляют собой гибрид того и другого. Таким образом, они становятся точкой контакта между различными мирами и могут обладать выдающимися коммуникативными способностями. Действительно, высказывания таких существ часто воспринимаются как особенно значительные, а некоторые из них, такие как кудан, известны как «звери-пророки» за их способность заглядывать в будущее[495].
Помня все это, мы можем посмотреть на дзиммэнкэна в несколько ином свете. Разрушающая ожидания фраза — «Просто отвяжись от меня!» — придает повествованию легкомысленный тон. Но, возможно, она смешна именно потому, что мы ожидаем более осмысленного высказывания — возможно, предзнаменования будущей удачи или какой-то глубокой мудрости о современном мире. Юмор основан на этих несбывшихся ожиданиях и осознании того, что это уникальное существо может говорить как человек, но в конечном счете оно не говорит ничего интересного.
Однако если позволить анализу зайти еще на шаг глубже, возможно, это высказывание действительно содержит более глубокий смысл. В шутке присутствует оттенок грусти и социальный комментарий: «отвяжитесь» подразумевает усталость от того, что на тебя постоянно смотрят, показывают пальцем. В то время, когда Япония страдала от проблем инаковости и меняла отношение ко всему иностранному, дзиммэнкэн, как необычное и аномальное (чудовищное?) существо, возможно, воплощало тонкую критику социального конформизма и господствующего отношения к инвалидности, гибридности и отличиям от других.