Утро.

По улице едет серая «Волга».

Рядом с шофером сидит нахохлившийся Гамлет. Его ровесники с завистью глядят вслед сверкающей машине. А Гамлет неспокоен, грызет от волнения ногти, ерзает на кожаном сиденье.

«Волга» свернула к школе.

Гамлет пуще разволновался, несколько раз умоляюще взглянул на шофера и наконец сказал:

— Дядя Вано!

— Чего?

— Дядя Вано, останови, пожалуйста!

— Это еще почему? — Вано взглянул на него и замедлил ход.

— Пешком пойду…

— Это ты своей мамаше скажи, а я делаю, что мне приказывают.

Гамлет втянул голову в плечи, надулся.

«Волга» подъехала к школе.

Гамлет, опустив голову, вылез из машины. Хотел незаметно проскочить в подъезд, но новенькая, ухоженная «Волга» так сверкала, что бросалась в глаза.

Как назло, весь восьмой «б» торчал на улице. Залико что-то сказал Тамазу, надул щеки и выпятил живот. Оба засмеялись.

Даже Майя, заступница Гамлета — Майя, смущенно улыбнулась ему, хотела вроде остановиться, но потом ускорила шаг и скрылась за дверью.

Гамлету захотелось влезть назад в машину и спрятаться, забиться куда-нибудь, но «Волга» уже отъехала.

Привязанная к ней кем-то пустая консервная банка громыхала на всю улицу.

* * *

Гамлет и Майя подружились с первого же дня. Они сидели на одной парте, не расставались на переменах, вместе возвращались из школы. И только в школу приходили порознь.

Гамлет как-то предложил Майе заезжать за ней по утрам, но девочка отказалась и сказала, что лучше бы ему тоже не ездить в отцовской машине.

И Гамлет решился на «бунт».

Но на следующее утро ему не хватило смелости. Подумал, что уговорит шофера — дядю Вано — высадить его по дороге, однако тот, как и прежде, ответил, что выполняет приказ.

…Три урока Гамлет и Майя просидели так, словно были в ссоре.

Когда началась большая перемена, Гамлет не выдержал:

— Майя…

— Что?

— Поверь, я не хотел сегодня ехать на машине. Меня дядя Вано подвел.

— А почему ты сел в машину?

— Ты не знаешь, какой бы шум подняла мама. Однажды у нее на глазах троллейбус сбил мальчика. С тех пор она никуда меня не пускает одного.

— А отец что?

— Отец никак ее не переспорит.

Майя положила тетрадь в портфель и встала, собираясь выйти из класса.

Гамлет остановил ее:

— Погоди… Завтра я не поеду на машине. Пусть мама делает что хочет.

— Езжай хоть верхом на палочке. Мне-то что?..

В класс вошел Гурам с какими-то листками в руках.

Один листок он положил Майе и сказал:

— Заполни. После уроков сдай мне.

Гурам раздал листки еще нескольким ученикам. Один из них достался Датуне Ратиани.

— Что это такое, Датуна? — спросил его Залико.

— Анкета. — Датуна аккуратно вложил ее между книжными листами.

— Что за анкета?

— Для вступления в комсомол.

— Всем дают?

— Не знаю… — Румяный Датуна еще больше покраснел.

Несколько человек обступили Гурама, который сел заполнять свою анкету. Такой же листок Залико увидел в руках Майи и указал на нее Тамазу.

— Вижу, — кивнул Тамаз.

— В комсомол вроде с четырнадцати лет принимают?

— Да.

— А разве нам не по четырнадцати?

— Всех вместе не примут.

Но Залико был возмущен:

— Что они за птицы?! Я на два месяца старше Гурама! Или потому что он староста?

— Тине Геловани видней.

— При чем тут Тина Геловани?

— Комитет комсомола наверняка спросил, кого она рекомендует. Видимо, она их и назвала.

— Как лучших учеников, да? — не унимался Залико. Он говорил громко, чтобы все в классе его слышали. — А между прочим, четверть еще не кончилась, и неизвестно, у кого какие будут отметки!

— Ладно, хватит тебе, — тихо сказал Тамаз.

Если б с этими анкетами обошли только его, Залико, он не сказал бы ни слова, но ведь Тамазу тоже не дали анкету! Такая несправедливость возмущала.

Гурам поднял голову.

— Залико, чуть не забыл: Нодар Метревели просил тебя зайти в комитет.

Залико разинул рот.

— Меня? — Он взглянул на Тамаза. — А зачем, не знаешь?

— Наверное, тебя тоже примут в комсомол, — улыбнулся Тамаз.

— Ладно, перестань! — махнул рукой Залико. — Нет, чует мое сердце — в комитет меня не по хорошему делу…

Зазвенел звонок.

Класс постепенно стих.

Вошла учительница географии Ольга Шавадзе.

Дежурный достал из шкафа глобус.

Пока Шавадзе проверяла, кто присутствует на уроке, шустрый Гено, опередив всех, положил перед ней на стол учебник. У Шавадзе была привычка при опросе и при объяснении нового урока смотреть в книгу. Часто ее рассказ слово в слово совпадал с текстом учебника.

На уроке географии обычно все занимались своими делами: готовились к следующему уроку, переписывали друг у друга домашнее задание, читали книги, взятые специально на этот случай в библиотеке, или коротали время за какой-нибудь игрой.

Вот и сейчас, пока Динара Джапаридзе отвечала урок, в классе слышался шелест книжных листов, поскрипывание перьев и негромкий шепот.

За одной из парт конопатый Гено и Бадур Бакрадзе писали что-то, старательно закрывая друг от друга написанное.

Бадур писал больше и торопливее. Он то и дело задирал голову, закатывал глаза, потом опять утыкался носом в бумагу и писал. Гено безуспешно пытался заглянуть в его листок: Бадур закрылся книгой. Гено затравленно озирался: знаменитый суфлер ждал подсказки.

Залико знал, что они пишут. В последнее время класс буквально заболел этой игрой; даже не выходят во двор на переменах: сойдутся по двое, по трое, выберут какую-нибудь букву из алфавита и давай писать имена знаменитых людей на эту букву. Кто больше напишет имен, тот и победитель.

Тамаз — мастер в этой игре, но он разменивается редко: нет достойного соперника.

Гено же полный профан, однако всегда азартно ввязывается в игру, сгоряча пишет три-четыре фамилии, потом запасы его знаний иссякают, и он развивает сумбурную деятельность в надежде подхватить что-нибудь и выехать за чужой счет.

Вот и сейчас он ерзает, озирается, листает учебник литературы. Залико знаками спросил его: на какую букву?

Гено написал на бумажке: «Б».

Залико показал, что сейчас они с Тамазом ему пришлют список. Вырвал из тетрадки лист, живо заполнил его фамилиями и передал Гено. Гено незаметно развернул бумажку, просиял и принялся строчить, переписывая.

Бадури с тревогой поглядывал на своего противника, неожиданно проявившего подозрительную активность.

Залико с нетерпением ждал окончания поединка.

Тамаз в это время был занят совсем другим: читал толстенную книгу, время от времени выписывая из нее что-то. Два дня назад он получил по литературе двойку — не знал наизусть отрывка из «Мученичества Шушаник»[2] — и, видимо, теперь готовился поразить знаниями Тину Геловани.

Динара кончила отвечать урок и села на место.

Ольга Шавадзе раскрыла учебник и стала рассказывать новый материал. Залико не слушал учительницу. Весь обратившись в слух, он пытался разобрать шепот Гено и Бадури.

— Сколько у тебя?

— Тридцать два, — не моргнув глазом, ответил Гено. — А у тебя?

— Тридцать два?! — Бадури испуганно покосился на список Гено. — Ну-ка, читай!

— Сперва ты!

— Ладно.

Бадури стал читать. Одни и те же фамилии вычеркивались в обоих списках.

Гено не скрывал радости: присланные Залико фамилии все до единой остались нетронутыми. На этот раз победа за ним!..

— Теперь — ты, — сказал Бадури.

Гено начал читать, но после двух фамилий Бадури остановил его.

— Что это еще за Бухбиндер?

— То есть как?

— Да, да. Кто он, чем занимался?

— Он… знаменитый композитор, вот кто…

— В жизни не слыхал про такого композитора!

— Мало ли чего ты не слыхал!.. Ты, может быть, и Бархина не знаешь, и Бозбашова, и Барцбикмахера?..

— Нет, не знаю.

— Ни Бо-Бо, ни Буку?!

— Сам ты Бо-Бо и Бука, дурак! — После Тамаза Бадури был сильнейший в классе игрок.

Ольга Шавадзе на мгновение оторвала взгляд от книги, покосившись из-под очков на класс, сказала: «Тише, дети», — и продолжала свой рассказ.

Прозвенел звонок.

Ольга Шавадзе забрала журнал и поспешно вышла.

Спор игроков разгорелся с новой силой.

— Бозбашов — знаменитый миллионер!.. — кричал Гено. Залико ничего не написал против этой фамилии, но Гено почему-то решил, что Бозбашов — миллионер; может быть, он спутал с Манташевым.

— Верно! — поддержал кто-то. — Чихиртмов[3] тоже был миллионером…

— Что вы за ахинею несете! — возмутился Бадури. — После уроков зайдем в библиотеку и посмотрим в энциклопедию.

— Посмотрим! — не сдается Гено. — Если хочешь, даже поспорим…

— Поспорим!

— Может быть, он и не миллионер, но, во всяком случае, знаменитый человек! — для большей верности обеспечивает себе «тылы» Гено.

Они бьют по рукам.

— Там видно будет… — Бадури заглядывает в список Гено. — А это что еще за Бурхан?

— Это?.. Монгольский царь.

— Во-первых, у монголов не было царей, во-вторых, о царе с такой фамилией я вообще не слыхал.

На этот раз даже Гено усомнился:

— Давай спросим Тамаза.

— Тут и спрашивать нечего.

— А все-таки… — Гено подошел к парте, за которой сидели Тамаз и Залико. — Тамаз, не в службу, а в дружбу. Взгляни-ка на этот список: известные они люди?

Тамаз отложил свою книгу.

— В первый раз слышу, — сказал он, прочитав список.

— В первый раз слышишь?! — поразился Гено. — А ты? — Он обернулся к Залико.

— Я тоже. — Залико пожал плечами. — Видно, эти товарищи никому, кроме тебя, не известны.

— Да ты что?! — крикнул Гено. — Ты же сам…

— Что я сам? — Залико выразил крайнее удивление.

— Значит, ты меня разыграл? — дошло наконец до Гено.

Залико рассмеялся.

Кто-то шлепнул Гено по затылку.

— Ладно, черт! Долг платежом красен! — Гено погрозил Залико кулаком.

* * *

С начала занятий прошло почти два месяца. Сколько таких месяцев прошло в жизни Тины, не оставив следа! Теперь же каждый день был полон дум, новых дел и событий, радостей и огорчений.

Тина знала, что у каждого педагога свой метод обучения и воспитания, но она видела и то, что некоторые в их школе шли легкой, проторенной дорожкой и лишь исполняли обязанности учителя.

Стычка с Гелавой стала известна директору. Тина ждала этого. Она с тревогой смотрела на учителей, выходящих из восьмого «б», постоянно ждала от «своих» каких-то проделок, с дрожью в сердце просматривала после уроков журнал, на пальцах пересчитывая двойки. Вот и сегодня она догнала в коридоре Ольгу Шавадзе, хотела спросить, как прошел урок географии, но та опередила ее и сказала с улыбкой:

— В последнее время ваш класс взялся за ум. Близится конец четверти, вот они и стараются…

Шавадзе передала Тине журнал, взяла ее под руку.

— У меня нет никаких секретов, но лучше, чтобы нас не слышали. Вы в этом неопытны, и я хочу вам дать один совет — не будьте слишком строги, когда ставите оценки.

— Не понимаю, что вы называете излишней строгостью? — растерянно спросила Тина.

— Мой класс жалуется, что учительница грузинского языка и литературы обходится с ними слишком сурово…

— А мне казалось…

— Нет, нет! В вашей строгости они отнюдь не усматривают злого умысла. Им просто кажется, что вы, как бы это сказать… прижимисты на оценки. Ставите даже двойки, а на пятерки никак не расщедритесь.

Тина почувствовала неловкость.

— Мне казалось, что я справедливо оцениваю знания учеников… — Какое-то подозрение кольнуло ее. — Может быть, вы думаете, что я только в седьмом классе такая строгая?.. Со своими я еще строже.

Шавадзе еще больше понизила голос.

— Я хотела сказать, чтобы вы были внимательнее, выставляя седьмому классу отметки за четверть. Скажу вам прямо: не все только одному восьмому «а» быть в передовых, пора в нашей школе появиться еще одному классу со стопроцентной успеваемостью. И лучшая кандидатура для этого, по мнению дирекции, мой класс.

— А дирекция уверена, что восьмой «а» закончит первую четверть со стопроцентной успеваемостью?

— Мне кажется, да.

Тина молча повернулась и, оставив озадаченную Шавадзе, направилась в класс.

* * *

Перемена кончилась.

Последним в класс вошел Залико. Он молча направился к своему месту, вытащил из портфеля хрестоматию по древней грузинской литературе и стал листать. Поскольку Тамаз ничего не спрашивал, он заговорил сам.

— Был в комитете комсомола.

— Ну?

— Составляют футбольную команду. Хотят меня ввести в сборную школы.

— Из-за этого ты такой злой?

— И чтоб играл, хотят, и торгуются еще…

— В чем дело?

— В двенадцатой школе на каком месте играл, спрашивают. Я говорю: на месте центрального нападающего. Не понравилось им это. В центре, говорят, у нас уже есть игрок. Знаешь кто? Важа Галорге из десятого. Ты видел его на поле? Ну, финты, может, у него и слабоваты, зато высокий и головой играет хорошо.

— Что же тебе предложили?

— Весь левый край у них пустой. Хочешь, говорят, крайнего играй, хочешь — полусреднего. Сам выбирай.

— И что ты выбрал?

— Пока ничего. Я сказал: пусть у вас те играют, кого вы в комсомол принимаете. Про тебя тоже сказал.

— Напрасно.

— Ничего не напрасно! А они: не можем же всех одновременно принять. Да еще припугивают: если в четверти будут плохие отметки, выведем из команды…

В класс вошла Тина Геловани.

Открыла журнал. Против трех фамилий стояли двойки. Она ничего не сказала провинившимся, только дольше задержала на них взгляд. Те опустили головы.

Тина поднялась, оглядела класс.

— Сегодня мы начинаем изучение одного из замечательнейших памятников древней грузинской литературы: «Жития Григола Хандзтели»…

Тина прекрасно понимала, какое огромное расстояние разделяет психику сегодняшних мальчишек и девчонок от событий тысячелетней давности. Поэтому она старалась найти как можно больше красок для своего рассказа.

До окончания урока оставалось пятнадцать минут, когда она закончила объяснение нового материала и, как обыкновенно, обратилась к ученикам с вопросом: все ли понятно?

Тина никогда не замечала, чтобы после такого вопроса Тамаз Миндадзе поднимал руку. А тут он поднял первым.

— У меня есть вопрос.

— Я слушаю.

Тамаз встал.

— Вы сказали, что Григол Хандзтели был очень образованным человеком. Сохранилось ли до наших дней какое-нибудь его литературное произведение?

— Нет, таких произведений пока не обнаружено, — ответила Тина.

— Что значит «литургические гимны»?

Тина поняла, каков был смысл первого вопроса: ученые высказывали предположение, что Григолом Хандзтели были созданы литургические гимны, о чем будто бы свидетельствуют факты его биографии. Тина объяснила значение термина.

Однако Тамаз не собирался садиться на место.

Тина почему-то заволновалась.

— Что значит «ктиторский типикон»?

Тина растерялась. Она знала значение этих слов, но сейчас никак не могла вспомнить.

Весь класс смотрел на нее.

На лице Тамаза проступила насмешливая улыбка.

Залико понял, для чего Тамаз весь день ковырялся в толстой книге. Тина тоже поняла, что эти вопросы не могли зародиться у ученика в классе, поскольку ни о «литургических гимнах», ни о «ктиторских типиконах» она не заикалась.

Звонок заставил Тамаза Миндадзе прервать свои вопросы, хотя у него оставалось еще что сказать — видно, он тщательно подготовился к состязанию, за которым затаив дыхание следил весь класс: одни смотрели на Тамаза Миндадзе как на героя, другие явно не одобряли поведения своего товарища.

* * *

Тина шла по улице, и ей казалось, что все смотрят на нее.

Она вошла в приморский парк, уединилась в укромном месте. Там было тихо, безлюдно. Роскошная южная зелень уже начала увядать. Сознание Тины очистилось, и, успокоившись, она еще раз припомнила сегодняшний случай. Нет, вопросы Миндадзе не были вопросами любознательного ученика. Тина знала, что мучило Тамаза. Он никак не мог пережить обиду, нанесенную Тиной в прошлый раз: тогда Тина могла простить ему незнание текста «Шушаники», но нарочно обошлась с ним строго, чтобы встряхнуть его. Не ожидала она, что Миндадзе отомстит ей…

* * *

В это время Тамаз Миндадзе сидел в затемненном зале кинотеатра. Он купил билет, даже не взглянув на афишу. На экране что-то происходило, но Тамаза не интересовало что: его мысли снова и снова возвращались к сегодняшнему событию. Когда Тина Иосифовна закрыла за собой дверь, он не шелохнулся, так и стоял неподвижно, словно учительница все еще находилась в классе. В классе царила непривычная и странная тишина. Майя со слезами негодования на глазах оглянулась на Тамаза, и он понял, что поступил неблагородно и ни за что обидел учительницу.

Даже Залико отвернулся от него.

После урока литературы был еще один урок, но Тамаз не остался в школе и, ничего не сказав даже Залико, ушел.

Ему хотелось побыть одному, и он вошел в полупустой зал кинотеатра. Назавтра предстояло опять войти в класс. Как же он посмотрит в глаза Тине Иосифовне Геловани?..