В восьмом «б» недолюбливали учители истории Леонти Гелава. Возможно, за то, что он был руководителем другого восьмого класса, того самого, которым гордилась вся школа. Восьмому «б» надоели бесконечные укоры: смотрите, рядом с вами учатся ваши товарищи и во всем — в учебе ли, в дисциплине — они краса и гордость школы; берите с них пример, подражайте им…

Сам Гелава из скромности никогда не хвалил свой класс. Но в восьмом «б» чувствовали, как надменно, свысока обходился с ними учитель истории, как, снисходительно раздаривая тройки и четверки, приговаривал со вздохом: «Что поделаешь, с вас большего требовать нельзя…»

Сегодня третий урок — история. Леонти Гелава стоит у окна, смотрит во двор и время от времени кивает, выражая свое согласие отвечающей у доски Майе.

— Слух о золотом руне вышел за пределы Колхиды и достиг далекой Греции. Древнее греческое сказание повествует о том, как направился в Колхиду в поисках золотого руна корабль «Арго» с пятьюдесятью греческими героями во главе с Язоном.

— Не скажешь ли ты нам, Гогитаури, в какой реке бросил якорь «Арго»? — спросил Гелава, не оборачиваясь от окна.

— Из Черного моря «Арго» вошел в реку Фазис.

— Так. А не скажешь ли ты нам, как теперь называется река Фазис?

— Риони! — крикнул кто-то.

Гелава обернулся к классу.

— Вы думаете, Гогитаури не смогла бы ответить на мой вопрос?

— Смогла бы… — заступилась за подругу Динара Джапаридзе.

— А я вот теперь сомневаюсь. Почему вы портите ответ вашего товарища? Сядь, Гогитаури.

Майя пошла к своей парте.

Гелава раскрыл журнал и достал из кармана авторучку.

Гено привстал, вытянул шею, но Гелава строгим взглядом осадил его. Гено, однако, успел заметить отметку, проставленную в журнале, и тут же показал за спиной четыре растопыренных пальца.

Майя огорчилась, но не подала виду: никак учитель истории не привыкнет ставить пятерки в восьмом «б».

Между тем Гелава убрал в карман авторучку, закрыл журнал и оглядел класс.

Тамаз не любил этой минуты, когда зубрилы тянулись что было сил, чуть не тыча руками в лицо учителю, только бы их старания не пропали даром и дневник украсился бы хорошей отметкой. Лентяи же прятались за спины сидящих впереди и готовы были провалиться под пол или влезть в парты.

А Леонти Гелава, как нарочно, медлил, орлиным взглядом окидывая притихший класс и выискивая жертву.

Не придумав ничего лучшего, Тамаз мстил учителю истории тем, что никогда не поднимал руки.

Вот и сейчас он прекрасно знает урок, знает больше того, что рассказал учитель, — он прочитал толстенную книгу «Мифы Эллады» — но руки все-таки не поднимает.

Залико тоже не проявляет активности, но тут принципами и не пахнет: он просто ничего вокруг не видит и не слышит — взахлеб читает лежащую на коленях книгу о разведчике «Моряке», одолженную Тамазом.

— Менабде! — раздался глухой голос Гелавы.

Залико тычком зашвырнул книгу в парту и вскочил.

Гелава кивнул ему, приглашая к доске.

Залико вышел с таким видом, словно шел на эшафот или по меньшей мере к зубного врачу. Не доходя до доски, он остановился подле учительского стола с той стороны, где сидит Гено. Гено учится плохо, но зато он прирожденный суфлер.

— К доске, Менабде! — напомнил учитель. — К доске…

Гено взглядом приободрил Залико: не робей, мол, смотри на меня, — и, приготавливаясь, задвигал под партой ногами в синих джинсах.

Гелава изящной пилкой полировал свои ногти и, словно разговаривая с самим собой — бывает же у людей такая странность, — спросил:

— Ты не помнишь, Менабде, сколько условий поставил Язону царь Аэт?

Ответить на этот вопрос не представляло никакого труда, поскольку в классе в нескольких местах вскинули руки с тремя растопыренными пальцами. Залико чуть было не крикнул впопыхах: «Три!» Но потом для пущей выразительности помолчал с умным видом и доложил пространно:

— Царь колхов могущественный Аэт поставил перед Язоном три трудновыполнимых условия.

— Оч-чень хоро-шо, — сказал Гелава своему мизинцу. — Ну-ка, сделай одолжение, перечисли, какие это были условия.

Залико смутно помнил, что позавчера Гелава рассказывал что-то об огнедышащем быке и драконах. Наверное, Язону надо было убить их. Так всегда бывает в сказках.

— Язон должен был убить… — Залико пожалел быка и сказал: — Дракона.

— По порядку, Менабде. Не спеши, подумай.

Гено что-то показывает: пальцами изображает рога над головой, потом как будто садится за руль. Ну и балбес этот Гено! Где тогда были автомобили?! Драконы и чудовища жить не давали…

Гено шевелит губами. Залико обратился в слух. «Пахать…» — наконец разобрал он и понял, что за автомобиль изображал товарищ. Тут же и условие всплыло в памяти, и, опять приосанившись, он начал пространно:

— Из трех условий, которые царь колхов Аэт поставил перед Язоном, первым условием было — вспахать меднокопытным и огнедышащим быком огромное поле.

Залико сказал это и немножко приободрился, поскольку из трех условий одно было названо и Гелава не мог поставить ему двойку.

— Второе условие?

Залико опять уставился на Гено.

Гено хотел как-нибудь подсказать товарищу, что для выполнения второго условия Язон должен был убить дракона и посеять его зубы на вспаханном поле. Чтобы изобразить дракона и его смерть, Гено так страшно оскалился, что Залико не удержался и фыркнул. Гелава резко вскинул голову, окинул взглядом класс и молча указал Гено на дверь.

Гено счел благоразумным подчиниться.

Гелава оставил в покое свои ногти и посмотрел в лицо Залико.

— Ну-с!

Залико вспомнил про дракона: Гено добился-таки сходства.

— Еще Язон должен был убить дракона.

— Зачем? — не отставал Гелава.

«Зачем?! Вот еще!.. А что в них хорошего, в драконах-то? Зачем должен был. Язон убить дракона? Наверное, дракон был свирепый, уничтожал посевы, живьем глотал младенцев… или не давал населению воды из реки… Да, наверное, так… Так было в одной сказке».

— Затем, что дракон околачивался у реки, не давал людям воды, и они мучились от жажды.

Гелава улыбнулся. Залико очень не понравилась его улыбка.

— Значит, дракон не давал населению питьевой воды? Но, насколько я помню, Менабде, «Арго» бросил якорь в реке Фазис, где не водились ни драконы, ни крокодилы. Кстати, как называется сейчас река Фазис?

— Риони! — раздался тот же голос, что и при ответе Майи.

Гелава, не оборачиваясь, поднял правую руку: он просил не отвлекать его.

— Риони, — вяло повторил Залико и вдруг оживился. — Верно! «Арго» бросил якорь в устье реки Фазис, которая сейчас называется Риони. Верно и то, что в этой реке не было ни драконов, ни крокодилов, но воду Риони население все-таки не могло пить и не пьет! В прошлом году я был в Кутаиси и ни разу не видел, чтобы кто-нибудь пил воду из Риони. А дракон сторожил эту реку в верховьях, в горах, и Язону нужно было убить его, чтобы… — Залико прервал на полуслове бойко начатый рассказ, поскольку выражение лица учителя не предвещало ему ничего хорошего.

— Раз ты не знаешь второго условия, третьего и подавно не будешь знать, — заключил Гелава.

Залико не стал с ним спорить.

— Ну-с, кто поможет Менабде? — обернулся Гелава к классу.

Многие подняли руки. Тамаз с грустью смотрел на попавшего в переделку товарища.

— Миндадзе! — Гелава выбрал именно его.

Тамаз встал.

По его виду Гелава решил, что он не знает урока, и покачал головой:

— Тебе это непростительно, Миндадзе. Вместо того чтобы помочь товарищу…

Залико понял своего друга и кивнул ему: лучше ответь.

И Тамаз ответил, да так, что даже Гелава удивился.

— Очень хорошо, Миндадзе! — похвалил он. — Но твой ответ был бы ценен вдвойне, если бы и твой товарищ знал урок… Значит, так: этого вопроса ты не знаешь, — обернулся Гелава к Залико.

— Ну почему… — хотел было заканючить Залико.

Но Гелава строгим жестом остановил его:

— Ответь мне в таком случае, как называлось в древности Черное море?

Залико молчал и в сердцах думал о том, что все эти легенды и сказки сплошная выдумка от первого и до последнего слова… Что это за греческое имя — Язон! По соседству с ним живет много греков, и ни одного из них не зовут Язоном. Оба Язона, которых знает Залико, чистокровные грузины: один — управдом, другой — мясник…

— Понт Эвксинский, — сам ответил на свой вопрос Гелава и снова спросил: — Что значит по-грузински Понт Эвксинский?

Залико молчал.

— Гостеприимное море. Садись, Менабде.

Залико увидел, как вывел Гелава своей прекрасной авторучкой красивую, как лебедь, двойку.

— Учишь, учишь — все равно двойка!.. Лучше уж не учить… — заворчал Залико.

Когда Гелава ставил отметку в журнал, его лицо выразило такое удовольствие, что Тамаз подумал: «Некоторым учителям, верно, нравится ставить двойки».

Гелава приступил к объяснению нового урока. Он медленно прохаживался по комнате, неторопливо и внятно произносил каждое слово, словно наслаждался звучанием своего голоса. Залико, успев позабыть о полученной двойке, опять раскрыл на коленях книгу.

В классе слышался только бархатный баритон Гелавы.

Но вот он замолк. Наступившая тишина заставила Залико насторожиться. Он поднял голову и наткнулся на взгляд стоящего рядом учителя. С перепугу Залико сунул книгу Тамазу.

Тот положил ее в портфель.

— Только что ты получил двойку… — сказал Гелава.

Залико встал.

— Дома уроков не готовишь. Вместо того чтобы хоть в классе послушать объяснения учителя, читаешь посторонние книги! Дай ее сейчас же!

Залико молчал.

— Менабде, ты слышишь?

— Книга не его, — сказал Тамаз, вставая.

— Это не имеет значения. Ну, я жду.

— Не могу… Она чужая, я должен ее вернуть.

Гелава пристально посмотрел на Тамаза.

— Миндадзе, и это ты называешь дружбой?

Гелава второй раз на сегодняшнем уроке говорит об их дружбе. Тамаз не сдержался:

— Мы дружим как умеем, по своему пониманию…

Класс притих.

Гелава стукнул кулаком по парте:

— Нахал!

Чернильница упала с парты и разбилась.

Тамаз побледнел и с такой силой сжал руками крышку парты, что пальцы у него заболели.

— Я обязан выслушать учителя, но совершенно не обязан выслушивать оскорбления…

Лицо у Гелавы исказилось, шея напряглась.

— Сейчас же вон из класса!.. Убирайся! — крикнул он.

Тамаз молча взял свой портфель и вышел.

* * *

Леонти Гелава хлопнул дверью учительской и бросил журнал на стол.

Все обернулись к нему.

— Вас кто-то огорчил, уважаемый Леонти? — спросила Ольга Шавадзе.

— Скоро учителю нельзя будет войти в класс! — Гелава развел руками, потом зажег спичку и закурил.

Из своего кабинета выглянула Елена Голиадзе.

Ольга Шавадзе со значением покачала головой.

— Видимо, восьмой «б» опять отличился? — сказала Елена Голиадзе.

— Вы хорошо меня знаете, уважаемая Елена, и знаете, что я только в самых крайних случаях обращаюсь к дирекции… Но то, что сегодня происходит в восьмом «б», уму непостижимо… Простите, может быть, мне не совсем удобно говорить об этом классе… но больше терпеть невозможно. Совсем не удивительно, и я ничуть не виню нашего молодого коллегу Тину Геловани в том, что она не справляется с этим классом.

— Надо было вам самим возглавить этот класс, — донесся из-за газеты голос Боцвадзе.

— Уважаемый Платон, — нервно обернулся к нему Гелава, — вам легко шутить, у вас ведь нет уроков в восьмом «б».

— Прошу вас, расскажите, что случилось. Может быть, пройдем в мой кабинет?

— У меня нет никаких секретов. Об академической успеваемости этого класса все прекрасно осведомлены. Сегодня я был вынужден выставить с урока двух учеников. Один из них, Тамаз Миндадзе, дошел до того…

В это время в учительскую вошла Тина.

Гелава замялся, но продолжал:

— Очень хорошо, что уважаемая Тина Иосифовна присутствует при этом разговоре. Сегодня ваш ученик Тамаз Миндадзе такое себе позволил, что… что я не знаю… — Он пожал плечами.

За прошедшее время Тина достаточно хорошо изучила ученика, о котором шла речь, и не удивилась тому, что Тамаз Миндадзе «схлестнулся» именно с преподавателем истории.

— Что же он сделал?

— Будет лучше, если Миндадзе сам расскажет вам. Другой на моем месте потребовал бы исключить его из школы за такую наглость.

Перед Тиной лежала раскрытая тетрадь, но от волнения она не могла разобрать собственный почерк. Она чувствовала, что Гелава и завуч ждут ответа: Тина должна была возмутиться поведением ученика, пообещать Гелаве, что непременно заставит Миндадзе извиниться, вызовет его родителей, соберет классное собрание и т. д. и т. д. Но Тина не могла обещать всего этого до тех пор, пока сама не поговорит с Миндадзе. К тому же ей не понравились слова Гелавы о том, что другой на его месте потребовал бы исключения строптивого ученика. И вместо того чтобы успокоить взволнованного Гелаву, она сдержанно сказала:

— Уважаемый Леонти, если вы считаете необходимым исключить Миндадзе из школы, так и скажите. Не надо никаких снисхождений.

Гелава, видимо, не ожидал такого ответа. Он удивленно пожал плечами.

— Я думал… я полагал, что этим помогу…

— Спасибо, но Тамаз Миндадзе не только мой ученик — он ученик нашей школы.

— Но вы руководите классом, в котором он учится, — вмешалась в разговор Елена Голиадзе.

Платон Боцвадзе на минуту оторвался от газеты, и его взгляд успокоил и поддержал Тину.

— Как классная руководительница, я могу сказать, что Тамаз Миндадзе способный и развитый ученик. А с детьми его возраста надо обходиться особенно осторожно.

— Уважаемая Тина Иосифовна! — не выдержал Гелава. — Думаю, что преподаватели нашей школы не нуждаются в лекциях на воспитательные темы. Они достаточно вырастили детей в стенах этой школы. В том числе и вас! — Он с улыбкой оглядел учительскую.

Тина вспыхнула.

— Это правда, я совсем недавно окончила школу. Я надеюсь, мои учителя простят мне то, что я сейчас скажу… Но не раздражаем ли мы, не травмируем ли иногда учеников чрезмерной строгостью?

— Этого только недоставало! — тихо вздохнула Ольга Шавадзе.

— М-да… — проговорил Платон Боцвадзе и вынул из кармана пиджака другую газету.

Тонкую улыбку смыло с лица Гелавы. Он взял со стола журнал, но, прежде чем выйти из учительской, сказал Тине:

— Я не знаю, каким тоном разговариваете вы с вашими учениками, но я не позволю им сесть мне на голову.

Зазвенел звонок. Леонти Гелава вышел из учительской.

Пока поднялись остальные учителя, Елена Голиадзе сказала:

— Товарищ Геловани! Миндадзе был выдворен из класса за грубость. Вы должны сделать из этого выводы и срочно принять решительные меры!

«Срочно принять решительные меры! — думала Тина по дороге домой. — Воспитание Человека — сложнейшее искусство, оно начинается с колыбели и никогда не кончается. Смогу ли я принять такие меры, в результате которых Тамаз Миндадзе полюбит учителя истории? Внешне он, может быть, и не проявит своей неприязни, но в душе… Ах, кто интересуется этим? Важно, чтобы ученик тихо сидел на уроках и не получал двоек. А не обманываем ли мы себя? Учитель должен быть ближайшим другом ученика, в особенности классный руководитель… Я в тот же день «приняла меры» — побеседовала с Миндадзе. Он еще раз со всей ясностью проявил свой странный характер: признал себя виновным в том, что нагрубил учителю истории, но просить прощения отказался — даже под страхом исключения из школы».