Радость при виде смерти дано испытать только тому, для кого нет загробной жизни.
К счастью, существует целый ряд способов распознания вампиров, и профессор Ван Хельсинг далеко не единственный эксперт в этом вопросе. В широком смысле нам следует различать четыре этапа, которые соответствуют четырем стадиям проявления вампиризма: череда быстро следующих одна за другой смертей; выявление вампира; обнаружение и вскрытие его тайного логова; казнь.
Первому этапу кладет начало признак, который невозможно истолковать неправильно: по соседству кто-то начинает на глазах слабеть и чахнуть или несколько человек умирают один за другим без всяких видимых причин. Такие смерти приписывают эпидемии, или поветрию, как это когда-то называли. Вот что говорит персонаж А. К. Толстого в рассказе «Семья вурдалака»:
«Вурдалаки — это как зараза, — продолжал отшельник и перекрестился, — сколько уж семей в деревне пострадало, сколько их вымерло до последнего человека…»
А Ле Фаню в «Кармилле» разъясняет, как распространяется это бедствие.
Предположим, что некоторая область совершенно не затронута этой напастью. Откуда же берутся вампиры и как это зло приумножается? Поясню. Однажды человек, более или менее порочный, кончает с собой. При определенных обстоятельствах труп самоубийцы может сделаться вампиром. Это исчадие ада нападает на беззащитных людей во сне; жертвы умирают и в могиле, в свою очередь, почти наверняка перерождаются в вампиров.
Коллен де Планси в «Инфернальном словаре» приводит следующее наблюдение, сделанное в XVIII в. аббатом островного монастыря Мон-Сен-Мишель:
Человек вдруг замечает за собой упадок сил, теряет аппетит, буквально на глазах худеет и дней через восемь-десять, много через пятнадцать, отдает Богу душу без всяких признаков лихорадки и прочих симптомов недуга, кроме изнеможения и истощения. В Венгрии говорят, что к этому человеку привадился вампир и пьет из него кровь. Большинство тех, на кого нападает эта черная меланхолия, повредясь рассудком, верят, будто им является белый призрак и следует за ними по пятам неотступно, точно тень, что везде следует за телом[198].
Таким образом, не приходится сомневаться, что люди прошлых времен истолковывали события, которые были бы для нас кристально ясны, через призму многовековых народных верований. Именно таким путем распространяются поверья в вампиров, хотя вероятнее всего виной массовых смертей были всего лишь эпидемические заболевания, а в народе за отсутствием сколько-нибудь точных представлений о диагнозе эту напасть называли чумой (мором).
Смерть как душитель. Первое появление холеры на маскарадном балу в Париже в 1831 году. Гравюра Густава Рихарда Штайнбрехера по эскизу Альфреда Ретеля, 1851.
Rijksmuseum
Еще с 1730-х гг. просвещенные умы пытались доказать, что такого рода смерти вызваны каким-либо эпидемическим заболеванием[199]. Иоганн Христофор Харенберг утверждал, что «вампиры не причиняют смерти живым, а бесконечные рассказы об этом следует относить на счет расстроенного воображения болящего»[200]. На основании медицинской информации и описаний симптомов ученые выдвинули гипотезу, что этой загадочной болезнью могли быть холера — отсюда и здоровый румянец вампиров, — чума или даже бешенство[201].
Чужак
Имеются три способа распознания вампира: первый — появление незнакомца, внешний облик которого настораживал странностями. Для выяснения, кто он таков, использовалось нечто вроде расшифровочной таблицы, позволявшей анализировать его внешность и поведение. Так, в Центральной Европе монстра могли опознать по таким аномалиям, как хромота, железные зубы и неспособность досчитать дальше, чем до трех, а также по его ремеслу: в этом смысле подозрения вызывали мясник или сапожник. Этот человек отличался необычайно пунцовым цветом лица; недаром славянская поговорка (у кашубов) «красный, как вампир» (cervoni jak v´ešči) подчеркивала багровый румянец на щеках заподозренного, а метафора «раздутый, как вампир» — грузность, дородность. Эти отчетливые признаки позволяли выявить неизвестного вампира — человека пришлого, не состоящего в сельской общине, чужака. Любопытно отметить, что данные характеристики почти в точности соответствуют «признакам жертвенности», как их сформулировал французский философ и культуролог Рене Жирар, и, кстати говоря, именно эти признаки побуждают общество, переживающее крупное потрясение, во всем обвинить их обладателя и назначать его жертвой коллективных гонений, т. е. козлом отпущения.
Характер смерти
Второй способ распознания вампира открывался, когда вампир испускал дух. При сомнениях в праведности чьей-то смерти обращались к сведущему в таких делах человеку, обычно к повивальной бабке, с просьбой изучить тело покойного, и та, вооружившись необходимым, принимает меры к тому, чтобы покойник не вернулся из загробного мира. В Греции православный священник в таких случаях брал с собой алафострата (alaphostratos) — сведущего человека с даром ясновидения, который мог видеть духов и потому мог определить, действительно ли тело покоится в могиле. Живых настораживали такие безошибочные признаки, как сохраняющиеся упругость тела и здоровый цвет кожи покойника, открытые или полузакрытые глаза. В 1748 г. в местечке Лонкау в Верхней Силезии умер батрак по имени Гловач. На следующий день после его смерти труп нисколько не окоченел. А сам покойник, вернувшись в земной мир, изводил и допекал служивших с ним на ферме батраков и прислугу. Депутат парламента и доктор не смогли искоренить бытовавших в той местности народных поверий[202]. В 1779 г. одна силезская газета сообщила, что некий человек посетил дом, где незадолго до того кто-то умер, и застал домочадцев покойного в страшной тревоге и унынии. Лишь после настойчивых расспросов они признались, что переживают из-за дурного знака: тело покойного не выказывало никаких признаков трупного окоченения, из-за чего они теперь опасаются, что вскоре кто-то из них может вскоре последовать за покойником в могилу[203].
Брэм Стокер мастерски обыграл тему открытых глаз мертвеца-вампира. Джонатан Харкер обнаруживает гроб графа Дракулы и…
…там, в одном из больших ящиков, которых было всего пятьдесят штук, на груде свежей земли лежал граф! Он был или мертв, или спал, я не мог понять — открытые застывшие глаза, но без стеклянного мертвенного блеска, в щеках угадывалось живое тепло, несмотря на всю их бледность, а губы рдели как всегда. Но лежал он неподвижно, ни пульса, ни дыхания, ни биения сердца[204].
Судя по приведенной в главе 1 цитате из Ле Фаню, когда вскрыли могилу, где полтора века назад была похоронена Кармилла, та тоже выглядела совсем как живая.
Третий способ имеет смысл рассматривать после того, как будет доподлинно установлено, что в данной местности орудует вампир. Здесь предполагаются два ключевых шага: обнаружить и вскрыть могилу, где таится монстр, — без этого никак не обойтись, если вы хотите довести дело до конца, — и применить радикальные средства его уничтожения. В современном мифе эти два момента неизменно составляют кульминацию, а действие непременно разворачивается в каком-нибудь глухом зловещем месте из тех, что растиражированы кинематографом: на старом кладбище, в заброшенном доме, в подземном склепе на развалинах часовни, — хотя все это не более чем литературные красивости. Как рассказывают нам старинные предания, вампира обнаруживали и уничтожали в хорошо известных всем местах и к тому же в пределах топографии конкретного поселения.
Давайте снова обратимся к эпизоду в новелле Теофиля Готье, где Ромуальд вместе с аббатом Серапионом ночью идут на кладбище искать могилу, где похоронена Кларимонда, и в неверном свете потайного фонаря подходят…
…к одному камню, наполовину заросшему высокой травой, изъеденному мхом и растениями-паразитами. <…> Совы, сидевшие на кипарисовых ветвях, прилетали, напуганные светом фонаря, и тяжело ударялись крыльями землистого цвета о стекло, издавая жалобные стоны. <…> Наконец кирка ударилась о гроб; доски издали какой-то звук, одновременно глухой и звонкий, — такой ужасный звук издает ничто, если до него ненароком дотронуться. Серапион отвалил крышку, и я увидел Кларимонду — мраморно-бледную, со скрещенными руками; на ее белом саване пролегала вдоль тела всего одна складка. В уголке поблекшего рта сверкала, как роза, маленькая алая капелька.
Легко заметить, что в этой сцене Готье щадит чувства читателя: в отличие от Кармиллы, Кларимонда не купается в крови в своей могиле, более того, ее тело вообще лишено живых красок. Именно Кармилла — но никак не Кларимонда — заслуживает называться «живой покойницей». Каждый автор изображает подобную сцену в меру своей чувствительности, однако Теофиль Готье в этом пункте предпочитает отойти от старинных преданий с их кровавыми подробностями и не упоминает ничего такого, что могло бы травмировать читателя. Напротив, умиротворенная красота покойной Кларимонды выглядит даже трогательной.
В Центральной Европе считалось, что место захоронения вампира можно распознать по отверстию в могильном холме, через которое тот выходит наружу и возвращается обратно, либо его могила находится там, куда с неба слетают падающие звезды. Для распознания могилы вампира проводился следующий весьма зрелищный эксперимент: сельчане приводили на местное кладбище жеребца либо белой, либо вороной масти, быка или гусака и заставляли по очереди перешагивать через все могильные холмы. Если подопытная скотинка ни за что не желала перешагнуть через чью-либо могилу, поселяне делали вывод, что в ней точно лежит вампир и его следует уничтожить. В Валахии такой эксперимент имел свои нюансы: «…сельчане выбирали мальчика, сажали совершенно обнаженным на черного как вороново крыло жеребца и вели на кладбище. От мальчика требовалось переехать через каждый могильный холм. Если жеребец никак не желал перешагнуть через какую-то могилу даже под ударами хлыста, считалось, что в ней-то и притаился вампир». В Венгрии на такой могиле, сообщает капитан Л. фон Белец, можно видеть «свет, как от лампады, впрочем, не столько ясный»[205].
В других странах отличительные признаки подозрительных могил носили несколько противоречивый характер: если в одних местах поверья настаивали, что на подозрительной могиле земля не оседает и не проваливается, то в других, наоборот, подозрения вызывала именно провалившаяся могила.
В XVII–XVIII вв. крупным специалистом по выявлению могил вампиров считался могильщик, поскольку в силу своего ремесла научался отличать «нормального» покойника от того, кто был чужд всякой нормальности. Так, могильщик по имени Ханс Бюргель 5 августа 1665 г. был допрошен властями города Михельсдорфа графства Глац в Силезии. Ему задали три вопроса: «Как и по каким признакам можно установить, есть ли в том или ином теле нечто подозрительно неправильное? Откуда он мог заранее знать, какие могилы вскрывать? Могло ли нечто подобное произойти с телами лиц, не вызывавших никаких подозрений?» В городских архивах Вроцлава (в те времена Бреслау) сохранились записи ответов, которые дал могильщик Бюргеля:
По первому вопросу он сообщил, что на это указывают окружающая тело лужа крови, свежий слой кожи, наросший поверх прежней, и новые ногти, отросшие под прежними, старыми.
По второму вопросу он показал, что имеет некое растение, позволяющее ему, как он поест его, распознавать каждую подозрительную могилу. Но добавил, что, даже не поев этого растения перед приходом на кладбище, он может определить подозрительную могилу. Однако ничего сверх сказанного по этому вопросу не раскрыл…
По третьему вопросу он показал, что обычные мертвые тела не могут плавать в свежей крови или отращивать себе новую кожу, да еще и ногти, поскольку разлагаются…
Кроме того, он указал на различия у семи выкопанных мертвых: в четырех засели духи такой великой силы, что не было никакой возможности немедленно обуздать их; в пятом теле дух был заурядной силы, а в двух последних кадаврах — духи совсем слабосильные; этих троих последних, должно быть, незадолго до смерти сбили с пути истинного какие-то нехорошие люди, и те еще не успели ни на кого напустить проклятий.
Сегодня мы можем лишь догадываться, кого или что Бюргель подразумевал под духами, зато в прошлые времена такого вопроса ни у кого не возникало. На самом деле этот термин указывает на способность к некой форме жизни. Могильщик Бюргель почувствовал в трупах присутствие чего-то — души, жизненного начала (анима, или анимус, соотв. женского или мужского рода) или духа. Именно эта сила не давала трупам разлагаться. Здесь следует заметить, что та же самая сила сообщала нетленность телам некоторых святых, как ни кощунственно такое сравнение. В предании о святом Квирине Тегернзейском, как оно начертано на табличке в часовне его имени в баварском монастыре Тегернзее, есть такие строки:
Их преосвященства трое епископов,
и с ними многие священнослужители
благоговейно уложили в эту гробницу
Святого Квирина, Святого заступника.
Едва лишь священник по имени Римберт
дотронулся до него,
из благородного тела сего
хлынула быстрым потоком кровь,
как и по сей день мы зрим ее в этой дароносице[206].
Однако в других обстоятельствах — когда бушевала эпидемия или люди один за другим умирали подозрительной смертью — что еще можно было усмотреть в этом потоке крови, как не признак вампиризма? Данный пример подчеркивает важность обстоятельств, в которых разворачиваются события. Сам же Квирин, казненный по приказу императора Клавдия II Готского, был провозглашен мучеником. Он принял смерть во имя торжества истинной веры и, таким образом, никак не может быть причислен к вредоносным покойникам, которые ищут мщения из-за гробовой доски. Следовательно, истечение крови из его мертвого тела было чудом Господним, а вовсе не дьявольским промыслом.
Кому уж точно было предначертано по смерти обратиться в вампиров, так это колдуны и ведьмы, но, по счастью, их можно было легко распознать по особым знакам: по багровому родимому пятну на ступне, по следам ножниц (резца) на спине, по двойному ряду зубов, по непомерно длинным зубам или если один зуб выдавался из ряда других. Предполагаемого вампира можно было также опознать по заячьей губе или отсутствию носа.
Гробница. Жак Калло, 1628.
National Gallery of Art
Еще одним безотказным способом выявления вампиризма служила нагота эксгумированного тела. В 1572 г. в польском местечке Рэзур при вскрытии могилы одной женщины обнаружили, что она лежит в гробу совсем нагая, из чего заключили, что она съела свои погребальные покровы[207]. Имелась еще одна курьезная подробность, по поводу которой в XVIII в. азартно ломались копья и проливались потоки чернил. Официальные отчеты отделывались туманными намеками, поскольку ввиду причин, о которых нетрудно догадаться, их составители предпочитали не уточнять эту стыдную подробность — а именно эрегированный пенис у трупа вампира мужского пола. Понятно, что ни один романист так и не отважился воспользоваться этой пикантной подробностью, дабы не нарушить общественных приличий. Однако ученые мужи, и в их числе Михаэль Ранфт, весьма плотно исследовали этот курьез и даже выдвинули ему физические и медицинские обоснования: «Пенис, будучи по природе своей пористым телом, может спонтанно восстать у трупа вследствие притока жидкости или газов во внутреннюю подвздошную артерию»[208]. И разумеется, эрегированный пенис неопровержимо доказывает, что эти необычайные мертвецы испытывают позывы к сексу, что и толкает их нападать на женщин, тем более что нам уже знакомы случаи, когда восставшие мертвецы рвались вступить в супружеские отношения со своими вдовами. В приложении 1 приводится еще ряд документальных подтверждений. Наконец, назовем заключительную подробность, которая никому не даст обмануться: отрастающие борода, волосы на голове, ногти ранее уже упоминались как несомненные признаки вегетативной жизни трупа. Иногда утверждалось также, что на ладонях вампира тоже растут волосы, и это преподносилось как лишнее подтверждение их инакости.
С легкой руки Ле Фаню современный миф о вампире пополнился еще одной деталью: необычной формой зубов. Вспомним сцену, когда в замок приходит старик-горбун, бродячий артист и доморощенный знахарь и, увидев в окне Лору с Кармиллой, замечает вампирские клыки последней. «У вашей высокородной подруги, молодой госпожи справа от вас, — говорит он Лоре, — острейшие зубки — длинные, тонкие, заостренные как шило, как иглы»[209]. Джонатан Харкер в романе Брэма Стокера подмечает эту же особенность у Дракулы: «Граф… сейчас же отодвинулся; с какой-то угрюмой улыбкой, обнажившей больше прежнего его выпирающие зубы…» Позже Харкер рассказывает о ночных гостьях, которых видел в своей комнате то ли во сне, то ли наяву: «У всех трех были великолепные белые зубы, сверкавшие жемчугом между рубиново-красных сладострастных губ»[210]. Наконец, как не вспомнить образ Дракулы с двумя волчьими клыками внушительного размера, каким британский актер Кристофер Ли сыграл его в ряде фильмов по мотивам романа Б. Стокера.
Романисты XIX в. внесли свою лепту в копилку способов выявления вампиров: если ночью вскрыть могилу вампира, в гробу не окажется его мертвого тела. В романе Брэма Стокера это решающий момент, и неоспоримое доказательство тому предъявляется читателю, когда в вампира превращается Люси Вестенра. Доктор Сьюард, жених Люси Артур и Квинси Моррис под предводительством Абрахама Ван Хельсинга отправляются на кладбище и заходят в склеп.
Он [Ван Хельсинг] взял отвертку и снова снял крышку с гроба. Артур, бледный и молчаливый, глядел на это; когда крышку сняли, он вышел вперед. Он, очевидно, не подозревал или забыл о свинцовом гробе. Когда он увидел в нем дыры, кровь бросилась ему в лицо, потом мгновенно отхлынула и он, мертвенно-бледный, стоял и молчал. Ван Хельсинг отогнул свинцовую крышку, мы заглянули в гроб и попятились.
Гроб был пуст!
Так сложилось, что в готических романах и кинолентах инфернальная жуть традиционно достигает наивысшего накала именно в сцене уничтожения вампира. Теофиль Готье в новелле о Кларимонде великолепно передает общую атмосферу этого решающего момента. Зато А. К. Толстой в готическом рассказе «Семья вурдалака» отказывает нам в счастливой развязке: герой-повествователь хотя и спасается от семейки вампиров, но само это зло не уничтожает. Со своей стороны, Шеридан Ле Фаню, добиваясь желаемого эмоционального настроя читателя перед финальной сценой, вводит в сюжет старика-лесничего, давно служившего на землях рода Карнштайн. На вопрос генерала «А как случилось, что деревня опустела?» старик отвечает: «Мертвяки тут пошаливали, ваша милость. После их выследили, могилы раскопали, все как положено проверили и поступили по закону: головы отсекли, колья вогнали и сожгли на костре». Далее устами лесничего изложена история, дошедшая до нас в нескольких вариациях из XVIII в.
Все было устроено как велит закон… могил раскопали видимо-невидимо, оживших мертвецов отправили на тот свет, а в деревне — все неспокойно. Но тут случилось одному знатному господину из Моравии проезжать по здешним местам. Дошло до него, что здесь за дела творятся, и взялся он избавить нашу деревню от этой напасти. Он в этих делах знал толк — в тамошних краях таких мастаков много. Вот что он сделал: дождался полнолуния и, как зашло солнце, поднялся на башню вот этой самой церкви. Оттуда кладбище, что внизу, видно как на ладони. Глядит он и видит: вампир вылезает из могилы, льняные пелены, в которые был завернут, рядышком складывает и шасть в деревню — изводить мирных поселян.
Чужеземный господин сошел тогда с башни, прихватил саван и взобрался с ним обратно. Вампир воротился, а савана его как не бывало. Углядел он на башне моравского дворянина и как закричит на него. А тот в ответ знак подает: полезай, мол, сюда, забирай свое добро. Вампир послушался, стал карабкаться на башню. Долез до зубцов, а моравский дворянин мечом ему череп надвое расколол и спихнул его вниз на каменные плиты двора. И после сошел по винтовой лестнице и отсек ему голову. А на другой день отнес ее вместе с телом в деревню, а там сельчане вбили в вампира кол, а после сожгли, как заведено[211].
В основу этой истории легли события, которые произошли в моравском городке Эгваншице (Egwanschitz) около 1617 г. В ней вампира убивают ударом заступа, а тело затем изрубают на куски. Настоятельные отсылки к законности данной процедуры не могут не привлечь нашего внимания. Они позаимствованы из «реалий» предыдущего столетия, когда эксгумации вампиров в массовом порядке производились в Силезии, Венгрии, Сербии. Осквернение могил расценивалось как тяжкий проступок, и власти предержащие не собирались смотреть на это безобразие сквозь пальцы, а потому процедуру требовалось производить не абы как, а строго по установленной форме и обязательно с согласия местных властей. Ле Фаню снова упоминает об этом, перед тем как вскрывают могилу Кармиллы: «На следующий день в часовне Карнштайнского замка состоялось заседание судебной комиссии». И по совершении казни главная героиня повести заявляет: «У моего отца есть копия отчета Имперской комиссии, скрепленная подписями всех участников заседания и удостоверяющая правдивость сказанного. Именно из этого официального документа я позаимствовала свой краткий рассказ о последней жуткой сцене»[212].
Правда, одна часто упоминаемая подробность так и остается неразгаданной: почему вампиры, выходя в мир, обязаны оставлять саваны у себя на могилах? Одна из гипотез гласит, что погребальные покровы служат знаком их нового положения как мертвых. Когда они выходят из могил и отправляются пить кровь у живых людей, они нарушают свой статус, а покровы, по всей вероятности, выступают узами, связующими вампиров с их могилами, — либо это всего лишь выдумка, призванная облегчить задачу их уничтожения. Кража посмертного облачения заманивает вампира в ловушку, которая стоит ему последних остатков жизни.
Брэм Стокер показывает нам казни двух вампиров. Самого Дракулу убивают ударом охотничьего ножа, и как только лезвие пронзило ему сердце, пишет у себя в дневнике Мина Харкер, «большое чудо произошло на наших глазах: в одно мгновение тело графа распалось в прах и исчезло»[213]. Время вступило в свои права и взяло свое. Весьма впечатляет сцена смерти его жертвы Люси Вестенра:
Иллюстрация к роману Брэма Стокера «Дракула». Эдгар Альфред Холлоуэй, 1897.
Stoker, B. Dracula. Westminster: Archibald Constable and Company, 1897
Артур взял кол и молот. А уж если он решился, то рука у него не дрогнет. Ван Хельсинг раскрыл молитвенник и начал читать заупокойную молитву, а Квинси и я как могли вторили ему. Артур приставил кол заостренным концом к ее [Люси] сердцу, и я видел, как тот впился в мертвую белую плоть. Затем он изо всей силы ударил.
Существо в гробу стало корчиться, и с красных губ сорвался жуткий леденящий кровь вопль. Тело вздрагивало, тряслось и извивалось в неистовых конвульсиях, острые белые зубы лязгали, прокусывали губы, рот исходил кровавой пеной. Но Артур не дрогнул. Он был подобен Тору, когда твердой рукой все глубже вгонял в тело несущий избавление кол, а из пронзенного сердца фонтаном била кровь.
Если мы хотим оценить вклад литераторов в миф о вампире, нам следует сравнить написанное ими с тем, что имели рассказать о соответствующих событиях их предки, оставившие нам свои записи. Старейший пересказ обстоятельств казни вампира, который в том далеком прошлом звался sanguisuga (лат. «пиявка, кровосос»), мы находим в хронике Вильяма Ньюбургского (1136–1198). Там описан случай, когда из загробного мира возвращается некий рогоносец, сведенный в могилу великим огорчением от прелюбодейства своей супруги.
Правда, он удостоился христианских похорон, хотя и был этого недостоин, но многого ему это не принесло — выходя, благодаря искусству сатаны, из своей могилы в ночное время и сопровождаемый ужасно лающей сворой собак, он блуждал по дворам и вокруг домов, в то время как все люди быстро запирали двери и ни для какого дела, ни за что не смели выходить наружу от начала ночи и до восхода солнца, из страха встретить и получить синяки от этого бродячего монстра. Но эти предосторожности не принесли никакой пользы, так как атмосфера, отравленная причудами этого грязного тела, из-за его тлетворного дыхания заполонила каждый дом болезнью и смертью.
Уже город, который только недавно был густонаселенным, казался почти пустынным, и вскоре в городе едва оставался хоть один дом, где бы не оплакивали умершего родственника. Приходской священник, человек добрый и благочестивый, «из чьих уст я слышал об этих вещах, оплакивая такое опустошение своего округа, употребил свои силы на то, чтобы созвать собрание мудрых и благочестивых людей в священный день Вербного Воскресенья, чтобы они смогли бы найти здравое решение в столь большой дилемме…
Поведя… должным образом… священные церемонии святого дня, он пригласил [их] сесть за свой стол… <…> Пока они таким образом пировали, два молодых человека (два брата), которые потеряли своего отца во время этого мора [решились взять дело в свои руки]: «…пусть мы выкопаем этого смертоносного вредителя и сожжем его в огне». <…>
Вслед за этим, схватив лопату и различая, где ее острый край, они поспешили на кладбище и начали рыть. И думая, что им придется рыть достаточно глубоко, они внезапно, еще до того, как большая часть земли была вынута, обнажили голый труп, раздутый до огромной толщины, с чрезвычайно раздутым и залитым кровью лицом, тогда как саван, в который тело было обернуто, казался почти полностью был разодран в клочья. Однако молодые люди, воодушевляемые своими скорбью и гневом, не боялись и нанесли рану бесчувственному трупу, из которой нескончаемым потоком полилось так много крови, что его можно было уподобить пиявке, наполненной кровью многих людей. Затем, выволочив его за деревню, они быстро соорудили погребальный костер, и когда один из них сказал, что вредоносное тело» нельзя будет предать огню «прежде, чем они вырвут его сердце, то другой ударами острой лопаты быстро взрезал тело с нужной стороны и, погрузив в тело свою руку, вырвал проклятое сердце. Оно было разорвано на куски, и тело было предано огню… <…> Когда этот дьявольский адский пес был, таким образом, уничтожен, распространившийся среди людей мор прекратился, как будто бы воздух, который был испорчен заразными похождениями смертоносного тела, был уже очищен огнем, который его поглотил[214].
Обратим внимание, что при казни восставшего мертвеца ему обязательно вырывали сердце из того соображения, что именно оно движет телом. Считалось, что, если этого не сделать, тело невозможно будет сжечь. Это лишь один порядок действий из множества ему подобных. Мы снова обнаруживаем его в пересказе следующих событий, имевших место около 1919–1920 гг. в Буковине (север Румынии): поблизости от Кушмира в одной семье одна за другой произошли несколько смертей. Подозрения пали на давно умершего престарелого родственника. Его могилу раскопали и обнаружили, что он лежал у себя в гробу свернувшись калачиком, а кожа у него здорового розового цвета, совсем как у живого, — недаром он пожрал все свое семейство, включая многих молодых мужчин в расцвете здоровья и сил. При попытке вытащить труп из могилы тот изо всех сил упирался, и это было жуткое омерзительное зрелище. Кто-то из присутствовавших огрел его топором и выволок из могилы, но разрезать труп на куски никак не удавалось, ибо нож не брал его плоть. Пришлось пустить в дело серп и здоровенный топор. У трупа вырезали сердце и печень, сожгли, а золу смешали с водой и дали выпить болящим. Те выпили эту смесь и немедленно выздоровели. Старика же снова похоронили, и после того никто больше не умер[215].
В числе мер, которыми пытались уничтожить предполагаемого вампира, есть те, о которых не говорится в художественных произведениях, зато они соответствуют действительности, как ее описывали в своих рассказах современники событий. В частности, начиная с 1592 г. (см. приложение 3) практиковалось расчленение (в нашем случае изъятие органов) вампирского трупа, и эта мера упоминается вплоть до начала XX в. Ниже приводится одно румынское свидетельство, по которому мы можем судить, насколько распространена была эта практика.
Около 15 лет тому назад в деревне Амарашти к северу от Должа скончалась престарелая мать крестьянина, звавшегося Дину Джоргита. Спустя несколько месяцев стали один за одним умирать дети ее сына Дину. Следом настал черед детей его младшего брата. Напуганные страшной напастью сыновья женщины однажды ночью решились раскопать материнскую могилу, рассекли ее мертвое тело надвое, а после снова закопали. Несмотря на это, смерти не прекратились — какое там! Тогда братья снова раскопали могилу, и что же они увидели? Труп матери лежал в гробу целехонек и без единой ранки! Это было неслыханно. Ошеломленные братья снова вытащили труп из могилы, отнесли в лес и, зайдя в самую глухомань, вскрыли его, вырезали сердце, из которого сейчас же хлынула кровь, разрубили на четыре части и бросили в горящие уголья. Потом собрали золу, размешали ее в воде и дали выпить своим детям. А труп бросили в огонь, дотла сожгли, а прах закопали. Череда смертей оборвалась[216].
В современном мифе мы находим и другие способы уничтожения вампира. Самым «деликатным» остается совершение благословения после того, как будет открыта гробница. Вот как описывает это Теофиль Готье: «Он [Серапион] окропил святой водой тело и гроб, изобразив кропилом крест. Едва эта Божья роса коснулась бедной Кларимонды, как ее прекрасное тело рассыпалось в прах; осталась лишь ужасающе бесформенная кучка пепла и наполовину обуглившихся костей»[217]. И это не просто литературный вымысел! Коллен де Планси следом за Домом Кальме приводит случай, когда греческий вампир рассыпался в прах, едва только священник дал ему отпущение грехов. В одной из собранных А. Н. Афанасьевым народных русских сказок упырь подыхает, если кто-нибудь скажет: «Сгинь-умри-пропади, Господь велит!»[218] Прибегать к помощи религии не всегда было обязательно. Так, в одной деревне близ Гданьска вампир с убийственным грохотом рассыпался в пыль, как только его обезглавили.
Нам не следует заблуждаться, что будто бы вампиры застолбили за собой исключительное право на пронзающий грудь кол. Вовсе нет. Кол могли вбить в грудь любому мертвецу, чье возвращение с того света внушало окружающим особенный страх. В бельгийской деревушке Терни близ города Жийи при раскопках в местной часовне обнаружили пять гробов, причем каждый был насквозь пробит огромным гвоздем как раз на уровне груди погребенных. Эти захоронения, сделанные в середине XVIII в., принадлежали владетелям Фарсьена: графу Карлу-Йозефу Баттьяни, его супруге, дочери богемского ландграфа Анне фон Вальдштейн, и их детям, скончавшимся от крайнего изнеможения[219]. Их смерти были сочтены в высшей степени подозрительными, что и оправдывает принятые предосторожности.
Современный миф избрал в качестве земли вампиров Румынию — но давайте посмотрим, что оставили нам местные предания, и в особенности суеверия о мурони. Итак, если покойного подозревали в том, что он мурони, ему в череп вгоняли длинную иглу, тело обмазывали свиным салом, причем для этих целей свинью следовало заколоть на день святого Игнатия, который отмечается за пять дней Рождества, а поверх тела положить усеянную шипами ветку собачьего шиповника длиной с чулок. Последнее, как считалось, воспрепятствует покойнику вылезти из могилы, поскольку шипы будут цепляться за его саван.
Чтобы убить мурони, в помощь призывали заплечных дел мастера, знавшего толк в убиении подобной нечисти, коим мог выступать чужеземец, мусульманин, цыган, человек, рожденный в субботу, или же сына вампира. У Брэма Стокера цыгане выступали чем-то вроде вспомогательного войска Дракулы и, судя по всему, не испытывали перед ним никакого страха. В Румынии, чтобы уничтожить мурони, покойника выкапывали, и рожденный в субботу «палач» вгонял ему в сердце обмазанный чесноком кол. При этом покойник издавал душераздирающие вопли, из его сердца фонтаном била черная как деготь кровь, затем сердце вываривали в вине и протыкали иглой. В некоторых случаях тело расчленяли и бросали на съедение диким зверям, в других — сжигали, в-третьих — сжигали одно только сердце или сердце вместе с печенью. В богатых семействах труп окропляли вином и возвращали обратно в могилу, но клали лицом вниз. В довершение на могиле закапывали петуха — его пение обращало духов в бегство, — чтобы он не давал покойнику покинуть свой приют. В Морее, средневековом княжестве на полуострове Пелопоннес, обычай велел расчленить труп бруколака, а затем кипятить его в вине.
Нам в особенности важно не заблуждаться, что будто бы казнь вампира была делом простым и несложным: у этих кровососов душа словно гвоздями приколочена к телу! В XIV в. пастуха по имени Мыслата из богемской деревни близ городка Кадан заподозрили в том, что он вампир, и старания измученных его кошмарными проделками сельчан уничтожить восставшего мертвеца вызвали такие ошеломительные проявления с его стороны, что их даже упоминает в своем труде «Посмертная магия» Карл Фердинанд фон Шерц.
Дабы противодействовать таковому несчастью, собрались все сельчане Блова и жители окрестных деревень, исполненные решимости, выкопали тело пастуха и пронзили его дубовым колом, однако тот [вампир] лишь рассмеялся — сам ли, или скорее его призрак, ведь в Преисподней ему уже было бы не до смеха, — и издевательским тоном заявил: «Ах, так вы думаете, будто сыграли со мной шутку, а на самом деле любезно снабдили меня прекрасным орудием, чтоб мне лучше защищаться от собак!» На следующую ночь [пастух Мыслата снова] поднялся, напугал нескольких человек и душил еще сильнее, чем прежде. После этого его выдали палачу, и тот положил его на повозку, чтобы отвезти за деревню и сжечь. Этот труп выл как безумец и дергал руками и ногами, точно живой. Когда его вновь пронзили колами, он принялся испускать громкие крики, и из него полилось много ярко-алой крови. Потом труп наконец сожгли дотла, и с тем все зло пришло к концу[220].
Прекрасное, впечатляющее свидетельство! Ученые того времени предложили простое и ясное объяснение, почему выкопанный из земли труп орал и дергал конечностями: «воздух, будучи закупорен внутри кадавра, а потом резко выпущен наружу, ожидаемо произвел эти жуткие звуки, вырываясь сквозь глотку», когда трупу пронзили колом сердце. Однако заставить простой люд поверить в это объяснение ученым мужам не удалось — ничего подобного! Согласно другому документальному свидетельству, в 1671 г. с трупом колдуна Мартина Веймара из окрестностей баварского города Ландесхут поступили следующим образом: выкопали из могилы, лишили свободы действий, связав ему за спиной руки, отрубили голову, потом вместе с телом сожгли дотла, а его надгробие обнесли стеной[221].
У нас имеется пространный «репортаж» по делу о вампиризме, в котором народные методы уничтожения вампира идут рука об руку с христианскими обычаями. В данном случае мертвец совмещает в себе в-дверь-стучащегося, пожирателя и прелюбодея.
В 1672 г. здешние места — рыночный городок Кринк — повидали событие небывалое: тело умершего крестьянина, звавшегося Джуре (Георг) Грандо, выкопали из могилы и, как того требовал особый ритуал, отрубили ему голову, чтобы он никогда больше не нарушал покоя горожан. Что известно по делу: по смерти означенного лица состоялись его похороны в полном соответствии с христианским обычаем, однако после погребения его не раз видели шатающимся ночью по улицам. Сначала он показался перед отцом Джорджио, монахом ордена Св. Павла Отшельника, служившим на его похоронах заупокойную мессу. Этот отец Джорджио, собравшись домой с поминок в доме вдовы покойного, проходивших при стечении дружков последнего, узрел самого покойника, сидевшего под дверью собственного дома, и в великом испуге бежал. Затем Грандо попадался на глаза кое-кому из своих дружков, когда ночами шатался по улицам и стучался в двери то одних, то других домов, после чего умирали люди. В действительности смерть настигала тех, кто проживал в домах, в чьи двери он стучался. Он повадился также в дом своей вдовы и истинно совокуплялся с ней, чем повергал в такой ужас, что она в конце концов отправилась к местному приставу Михо Радетичу с мольбами дать ей защиту от покойного супруга. Пристав созвал нескольких соседей, кто посмелее, поил их крепкими напитками и убеждал помочь вдове, а заодно положить конец бедствию, ибо этот Джуре, он же Георг, Грандо уже истребил некоторых ее соседей, а ее саму каждую ночь безжалостно донимал приставаниями. Собравшиеся порешили накинуться на этого ночного притеснителя и отбить у него желание вылезать из гроба. Со слов пристава, эти смельчаки, числом в девять человек, имея с собой два фонаря и распятие, вскрыли могилу и обнаружили, что вид у трупа свеженький, а на лице играет румянец; оборотясь к ним, труп заулыбался, а потом разинул рот. Это зрелище так напугало этих вояк с нечистью, что они все как один разбежались. Пристава порядком разозлило, что девятеро живых крепких мужчин не могут сладить с одним мертвецом, один взгляд которого мигом превратил их в трусливых зайцев. Пристав заругался на них, понуждая снова идти к могиле и попробовать вонзить ему [покойнику] в чрево заостренный боярышниковый кол. Однако кол всякий раз отскакивал от тела. Тогда пристав призвал священника, и тот, поднеся к лицу мертвеца распятие, вскричал: «Погляди, ты, стригон! Вот Иисус Христос! Он спас нас от адских мук и принял ради нас смерть. А ты, стригон, никак не можешь упокоиться!» и прочее. Сказанный экзорцист, или некромант[222], еще долго изрекал подобного рода увещания. И тогда из глаз трупа заструились слезы. Однако пронзить колом тело по-прежнему не получалось. Видя это, Миколо Ньена из городка Меренфельсу попытался отсечь трупу голову мотыгой, но не преуспел, ибо от сильного страха робел. Тогда за дело взялся более храбрый духом Миласич, предводитель местных стражей порядка, и отрубил мертвецу голову. Последний в тот же миг пронзительно вскрикнул, в точности как живой человек, и его могила наполнилась кровью. Содеяв это, доблестные экзекуторы разошлись по домам, а Грандо с тех пор оставил в покое свою супругу и прочий городской люд[223].
Читая отчеты о том, как вампиров отправляли ad patres, к праотцам, мы видим, что они свидетельствуют разве что о вековечной природе народных верований и старинных мер против простых ревенантов. А поскольку изучению этих субъектов я посвятил другую свою книгу[224], ограничусь всего одним примером в особенности свирепого и строптивого мертвеца и попутно отмечу, что в те давние времена уничтожение восставшего мертвеца представляло изрядную трудность. Разумеется, заступ, топор или меч могли серьезно поранить его, но от их ударов он быстро оправлялся. Покончить с ним могло лишь сожжение трупа, после чего прах выбрасывали в проточные воды. Обратимся к жившему примерно в 1000-х гг. Торольву Скрюченная Нога. «Человек весьма злобного нрава и склочного характера», он после смерти не желал мирно почивать в могиле. Стоило опуститься пологу ночи, горе было тем живым, кого он мог застигнуть на открытом месте. Домашний скот, слишком приблизившийся к его могиле, издыхал, всякая пролетевшая над ней птица тут же умирала. Торольв убил пастуха, и, когда нашли тело, оказалось, что у несчастного переломаны все кости. Торольв наводил страх в своих прежних владениях, нападал на каждого, кто встречался ему, и те сломя голову спасались от него бегством. Потом он сколотил шайку из им же самим убиенных. Тогда его вырыли из могилы, чтобы перехоронить в глуши, где не ступали ни человек, ни зверь, но тащить его тело оказалось неимоверно трудно, такое оно было омерзительное и огромное. Торольв же продолжал жестокие бесчинства, и кончилось тем, что его снова выкопали из могилы и на сей раз сожгли. Другой ревенант, Клауфи, поведения столь же предосудительного, был обнаружен в могиле совершенно неразложившимся. Его труп сожгли, пепел поместили в свинцовый ларец, а крышку накрепко замкнули двумя железными скобами. После прах бросили в родник[225].
Кол из боярышника и чеснок — оружие против вампиров.
Richard Peterson / Shutterstock
Казнь вампира от начала и до конца приобрела ритуальный характер: каждый ее этап требовал неукоснительного соблюдения процедуры, прочно укоренившейся в практике. Представители властей, у коих пострадавшие искали помощи и защиты, непременно присутствовали при казни, санкционировали эксгумацию и назначали палачей, иногда лично сопровождая тех к месту или отправляя своих доверенных лиц. При невозможности казнить вампира традиционными мерами призывали священника, но иногда делали это еще до казни, что свидетельствует о явном нежелании калечить мертвое тело, каковое деяние долгое время рассматривалось законом как преступление. Убийство вампира закон разрешал, и иногда ему предшествовал суд, на котором покойному предъявляли обвинения в учинении беспорядков или в убийстве. Судебная комиссия заслушивала свидетелей, однако сколько бы документов я ни штудировал, нигде не нашлось никаких упоминаний об участии в подобном процессе адвоката обвиняемого. Случалось, что родные покойного ожесточенно препятствовали эксгумации и иногда подавали жалобы властям, как это случилось в 1801 г. Маргьяну Варлин заподозрили в том, что она ведьма, и признали таковой, как было заявлено, на основании ведьминской метки — следу больших ножниц на спине. При погребении ее положили в гроб на живот, но предварительно набили в нос земли, а в рот поместили записку святителю Луке. Дочь покойной подала жалобу, и приходской священник Гросс-Горшутца велел эксгумировать труп. Ввиду того, что никаких ножниц на спине покойницы обнаружено не было, ее снова похоронили, уже по христианскому обряду, но перед этим удалили из ее ноздрей землю, а изо рта — записку с молитвой святителю Луке. Похороны состоялись 15 мая в присутствии сельского трибунала[226].
Если суд признавал покойника виновным — нередко под давлением местных жителей, которые угрожали, что в противном случае переселятся в другие места или сами учинят суд и расправу, — вызывали палача, а если такового в ближайшей округе не имелось, приглашали со стороны или возлагали это ответственное дело на кого-то из местных жителей. В зависимости от времени и места казнь носила в той или иной степени «варварский» характер, в чем мы уже убедились.
Порядок казни вампирской нечисти установился задолго до того, как Мария-Терезия в 1755 г. издала запрет на экзекуцию мертвых. В 1667 г. четырех женщин заподозрили в том, что они ответственны за смерть двух десятков человек в рыночном городке к северу от Нейсе в Силезии. В день 9 мая городской врач Кристоф Геллер и привлеченный им цирюльник по имени Каспар Лёбекен обследовали выкопанные из земли трупы тех женщин и сочли их внушающими подозрения «ввиду присутствия свежей крови», после чего снеслись с епископом Бреслау на предмет инструкций, как им следует поступить с телами. Епископ велел городскому совету произвести дополнительные испытания, ни одно из которых не дало убедительных результатов, и тогда тела снова захоронили[227].
Приведем датированное 1730 г. свидетельство графа де Кабрера о ревенанте, замеченном солдатом из его гарнизона, квартировавшим в одном венгерском доме.
До графа Кабрера, начальника полка Аландетти, дошел однажды очень странный слух, который, однако, был распространен в целом полку. Слух этот распущен был, как донесли графу, одним линейным солдатом. <…> Выслушав рассказ солдата… граф де Кабрера решился исследовать дело и отправился с офицерами, аудитором и полковым врачом на место совершения факта. Допрашивали семейство умершего, и так как и другие жители деревни показывали то же самое, граф велел вырыть гроб, и умершего нашли в таком состоянии, как будто он только что умер, — с лицом свежим, как у живого. По приказу графа де Кабрера ему отрубили голову и потом сожгли. Затем граф спросил, не водится ли в деревне другая подобная нечисть, и жители сообщили о нескольких, в том числе о мужчине, умершем уже тридцать лет тому назад, о котором носилась молва, что он три раза являлся к себе в дом аккурат во время трапез и умертвил, высасывая кровь, в первый раз у своего брата, потом у его сына и, наконец, у слуги, из-за чего все трое умерли на месте. Выслушав эти показания, граф приказал выкопать этого мертвеца из могилы, и тот был найден в подобном же свежем состоянии, что и первый, и кровь текла в его жилах, словно он все еще был живым. Этому по приказу графа забили в виски гвозди и снова зарыли. Третьего, умершего шестнадцатью годами раньше, который по показанию жителей наведывался к себе домой сосать кровь двух сыновей своих, от чего те умерли, граф де Кабрера велел сжечь. О своих распоряжениях Кабрера сообщил главному предводителю войска, который перенес дело ко Двору. Император назначил комиссию из офицеров, аудиторов, врачей, хирургов и нескольких ученых, чтобы основательнее исследовать эти редкие и необыкновенные случаи[228].
Все вышеописанное надлежало производить в строжайшем соответствии с законом и неукоснительно соблюдать церковные запреты. Папа Бонифаций VIII издал отдельную буллу против омерзительной эксгумации могил, грозя ослушникам немедленным отлучением от церкви. Наказания за осквернение могил начиная с раннего Средневековья упоминали и многие другие юридические тексты. Вместо эксгумации подозрительного покойника его похороны просто на время откладывали. «Иногда погребение тел подозрительных лиц откладывают на шесть-семь недель. В случае, если они не сгнивают и их члены их остаются мягкими и подвижными, как у живых, их сжигают»[229].
Мы не должны заблуждаться, полагая, будто подобные вещи совершались только в далеком прошлом. В 1874 г. житель Род-Айленда выкопал из могилы тело своей дочери и сжег ее сердце из суеверия, что она угрожает жизням других членов семьи. В тот же промежуток времени такая же участь выпала женщине, умершей от туберкулеза, но в ее случае суеверная родня предала огню ее легкие. В 1899 г. крестьяне румынской деревни Крассова выкопали из земли около тридцати трупов и вырезали у них часть внутренних органов, веря, что это положит конец свирепствовавшей в тех краях эпидемии дифтерии. В 1912 г. некий венгерский крестьянин, которого донимали призраки, отправился на кладбище, поместил на труп повинного, как он считал, в этих нападках покойника три крупные дольки чеснока, а в рот — три камня и пригвоздил к земле, проткнув труп колом[230]. Вот лишь несколько примеров из свода архивных документов, насчитывающих не менее сотни подобных случаев всего за XIX–XX вв.! Впрочем, нам достаточно и этих нескольких примеров, ввиду поразительной схожести свидетельств, рассказов и отчетов. Единственная их ценность в том, что они дают нам представление о географии этого суеверия, его распространении и центрах сосредоточения.
С антропологической точки зрения убийство вампиров хорошо укладывается в предложенную Рене Жираром концепцию «коллективного насилия»[231] и в точности соответствует основным сюжетным точкам, которые он выделил в мифе об Эдипе.
1. На сообщество нападает некое бедствие.
2. Члены сообщества всем коллективом принимаются искать тех, на кого можно возложить ответственность за это бедствие. Языки развязываются, и люди припоминают факты, которые первоначально казались им безобидными, но будучи собраны воедино, подтверждают всеобщие подозрения в адрес какого-то местного покойника.
3. Составляется перечень «признаков виктимности», которые в мифе о вампире связываются с необычной наружностью или неким увечьем покойного, с днем и часом его рождения и даже с его ремеслом — коротко говоря, покойному припоминают все, что ставило его особняком в местном сообществе.
4. Все сообщество принимает участие в казни вампира через посредство своего представителя — назначенного местными властями палача.
Приведенная последовательность событий по превращению мертвеца в козла отпущения во всех подробностях совпадает с процедурой выдвижения обвинения в колдовстве. Столкнувшись с бедствием, община предпочитает сплотиться, чтобы общими силами устранить возмутителя спокойствия. Если вкратце, то община изгоняет злодея и искореняет образовавшуюся в ее теле злокачественную опухоль. В изученных мной исторических документах не единожды упоминается давление vox populi, и властям поневоле приходилось прислушиваться к народному гласу, если они не желали разорения и упадка вверенной их попечению местности. Все выглядит так, словно у сообщества не было иного выхода, кроме как периодически совершать коллективное убийство и тем избавляться от неприятностей и тревог, а вину за все возлагать на выбранную из собственных рядов жертву. Именно эту логику событий Рене Жирар сумел четко выделить во многих древних мифах. Она объясняет, почему начало эпидемии вампиризма приблизительно совпадает с временами, когда догорали последние костры, на которых сжигали ведьм и колдунов, и кстати, к этой теме мы еще вернемся. Эта же логика хорошо объясняет, почему вампиры и по сей день живут и здравствуют в литературе и кинематографе.
Укус вампира подразумевает потерю крови, что оборачивается для укушенного смертельным исходом. Брэм Стокер выжимает из этого факта все, что только можно, показывая среди прочего, что каждодневные переливания крови продлевают жизнь искусанной Дракулой Люси Вестенра, хотя граф в конечном счете одерживает верх. В общем у жертвы нет шанса выздороветь до тех пор, пока ее кровопийца не будет уничтожен: «Когда его опять положили во гроб с большим количеством извести [чтобы ускорить процесс разложения], молодой племяннице, у которой он два раза сосал кровь, с этого часа сделалось лучше», — сообщает отцу Дому Кальме Л. фон Белец, имея в виду казненного вампира[232]. Вспомним, что говорит Абрахам Ван Хельсинг о жертвах Люси Вестенра, только-только вступившей на вампирскую стезю: «Дети, кровь которых она высасывала, еще не в опасности, но, если она будет продолжать жить “не-мертвой”, они во все большем количестве станут терять кровь; ее власть заставит их приходить к ней, и она высосет у них всю кровь своим отвратительным ртом. Но если она и вправду умрет, все прекратится. Крошечные ранки на шее исчезнут…»[233] Стокер всего лишь извлек уроки из старинных свидетельств и облек их в выразительную литературную форму.
В корпусе изученных нами документов мы находим и еще другие весьма неаппетитные меры защиты от вампира — например, родственники вдыхали дым от сожжения его трупа. Кто-то из домочадцев мог принять внутрь «микстуру», замешанную на прахе вампира или на золе от сожжения его сердца и печени, или — ну не парадокс ли? — поменяться с вампиром ролями и начать самому пить его кровь. Такого рода «лекарство» около 1750-х гг. практиковалось в Восточной Пруссии. У нас имеется весьма примечательный пересказ некоего события, где есть намеки на это «лечение», хотя открыто его не называют. Вероятно, свою роль здесь сыграла одна из двух причин: участники события прекрасно понимали, о чем речь, и надобность проговаривать все словами отсутствовала, либо рецепт предпочитали тщательно скрывать ввиду его явной предосудительности.
В середине прошлого столетия в Западной Пруссии умер человек из благородного семейства фон Волльшлегер. И неожиданное дело: в скором времени вслед за ним сошли в могилу еще несколько членов семейства при полной неизвестности, что могло послужить причиной их смертей. Оставшиеся родственники, спохватясь, припомнили, что тело первого из упокоившихся и в гробу сохраняло живые краски, а на лице был заметен румянец, что убедило их в вампирской сущности их родича. Созвали семейный совет, на каковом положили, что племянник покойного Йозеф фон Волльшлегер должен отсечь голову дядюшке-покойнику. Еще совсем молодой в те поры, этот Йозеф — а судьба благоволила ему дожить до преклонных лет и скончаться в 1820 г., дослужившись до губернаторского чина, — призвал в помощь и компанию монаха-бенедиктинца из монастыря в Якобсдорфе, и, взявши каждый по свече, они спустились в подземный склеп монастыря, где был похоронен усопший.
Гроб открыли, и тело наполовину вытащили наружу так, что шея трупа пришлась на край гроба. Естественное движение головы, откинувшейся назад, вселило в монаха такой ужас, что он выронил из рук свечу и в мгновение ока был таков. Оставшийся в одиночестве Йозеф фон Волльшлегер не дрогнул и отрубил трупу голову прихваченным для этой надобности топором. В тот же миг из трупа могучим фонтаном взметнулась кровь, и ее струи загасили вторую свечку. Будучи почти в кромешной темноте, Йозеф кое-как собрал малую толику разлившейся крови в бывшую при нем металлическую флягу и вернулся домой. Благородное деяние, произведенное им ради спасения жизни своих родных, едва не стоило ему его собственной; его поразил опасный недуг, шесть месяцев державший его на краю могилы. И по сей день в крипте монастыря в Якобсдорфе, если зайти в средний из склепов, служащий как раз усыпальницей фон Волльшлегеров, всякий может увидеть, тело, голова которого уложена между его ног[234].
Зачем взваливать на себя труд и в темноте набирать кровь в питьевой сосуд, как не для того, чтобы напоить этой кровью одного-другого сраженного таинственным недомоганием родственника?
Еще один отчет дает подтверждение, что такого рода профилактическая мера действительно применялась. У старосты Познани графа Симона Мабенского умер управляющий, и его похоронили. Однако ввиду ряда подозрительных явлений, замеченных в его склепе, труп вытащили из гроба, чтобы обезглавить. Мертвец заскрежетал зубами, и из его тела излились потоки свежей крови. В эту кровь обмакнули белый носовой платок, и всем домочадцам было велено отпить той растворенной в воде крови, дабы избавиться от мучений. Другой способ, предписывавший вкушать хлеб, замешенный на пролившейся из трупа вампира крови, осудил Дом Кальме, назвав это заменой одних злых чар другими[235], и его мнение разделял еще один парижский врач, отмечая, что…
…как представляется, не следует давать разрешение вскрывать могилы, отсекать трупу голову, вырезать у него сердце, собирать кровь из его тела, чтобы впоследствии замешивать на ней хлеб или пить ее, как не должно позволять проделывать одно из вышеназванных деяний по каким бы то ни было причинам, равно как и под любыми предлогами. Представляется, что эти губительные суеверные практики измышлены и наущены дьяволом, они не обладают никакими достоинствами, и они ничем не помогают умерить или устранить гонения со стороны дьявольских сил[236].
Приведенный пассаж в высшей степени показателен тем, что раскрывает нам образ мышления минувшей эпохи. Как можно заметить, употребленный глагол «представляется» (кажется!) прекрасно передает замешательство просвещенных умов XVIII в. перед лицом необъяснимых пугающих проявлений.