Целуй меня жарче! Дыханье людей
Божественно, мой любимый!
Я выпью до капли душу твою,
Жажда мертвых неутолима…[237]
Вампир породил тысячу вопросов, и на некоторые из них люди прошлых эпох нашли несколько ответов. Вампир в их представлении существо ни живое, ни мертвое, он ходит стезями загробного мира, но держится вблизи живых, он может явиться миру как средь бела дня, так и во мраке ночи, в его натуре уживаются противоположности — ненависть и любовь, добро и зло, он попирает все нормы, насылает проклятие и сам же от него избавляет, он «темный Христос, возглашающий, что дарует Жизнь после смерти»[239], он эманация сил тьмы, одержимый чудовищной жаждой и голодом, исполненный страха и желания умереть, мучимый неизбывным одиночеством.
Далеко не случайно, что пышный расцвет вампиров исторически пришелся именно на XVIII в. Под натиском разума религия отступала, сдавала позиции, а ее представления о жизни и смерти снова оказались под сомнением. Наука оформилась в новую догму, способную дать объяснение механизмам мироустройства и выбросить на свалку «хлам суеверий». Однако люди упорно держались за старинные верования. В 1734 г. мы видим, что шведский ученый-естествоиспытатель, христианский мистик и духовидец Эммануил Сведенборг общается с мертвецами и ангелами. Нападки рационалистов не могли изгнать прочь эти представления, ибо они структурировали сознание, задавали четкую систему понятий, ценностей и убеждений, обещали надежду, утешение и справедливость — одним словом, играли и играют важную роль в жизни общества. Отрицание трансцендентности сменилось религией человечества, «утопией лучезарного будущего», характерной для материалистических доктрин.
В описываемое время медицина проявляла особенно пытливый интерес к физической смерти организма и безошибочным способам устанавливать ее факт, в том числе и для того, чтобы исключить погребение людей, которые все еще живы, но впали в каталептический ступор, и у них наблюдались все признаки клинической смерти. На этот предмет в 1724 г. в Париже вышел в свет небольшой трактат видного медика и анатома Якоба Винслова с комментариями доктора Жак-Жана Брюера. С позиций ученых-медиков того времени жующие мертвецы, например, — это заживо похороненные люди, которые от отчаяния и голода сгрызли собственные руки и саваны.
Другие ученые избирали объектом изучения собственно смерть как таковую и мертвое тело, например дрезденский врач Христиан Фридрих Гарманн (1640–1708), оставивший нам прелюбопытный трактат «О чудесах мертвых» (De miraculis mortuorum), а также свои исследования, натолкнувшие его на два важных наблюдения. Филипп Арьес обобщил их следующим образом:
И во сне, и в смерти есть сосредоточение души вне тела, тогда как в бодрствующем живом теле душа рассредоточена внутри него. <…> Согласно второй теории и в полном соответствии со схоластикой жизнь не материя и не сущность, а форма: ipsissima rei forma [истинная сущность/природа вещи]. Это свет и начало (initium formale [формальное начало]), начало, каждый раз заново ниспосылаемое Творцом, как кремень высекает искру[240].
Мы еще вернемся к этим соображениям.
Свою роль, и притом немаловажную, сыграл еще один исторический факт, который в недавнее время раскрыли ученые Габор Кланичай и Карин Ламбрехт. Вампиризм возник примерно в то время, когда в Европе сошла на убыль охота на ведьм, словно людям отчаянно требовалось изгнать свои страхи, равно как и объяснить поражавшие их тяжелые бедствия — многократные эпидемии холеры и чумы[241]. При дотошном сопоставлении методов казни ведьм и вампиров обнаруживаются сходные modus operandi (стереотип действий) и образ мышления, а этнограф Эва Поч на примере венгерских архивных документов наглядно показывает, какую роль в распространении болезни играли после своей смерти колдуны-ревенанты[242].
Плакат к фильму Вернера Херцога «Носферату», 1979.
Nosferatu. Werner Herzog Filmproduktion
Скажем больше: первыми выдвинутыми против вампиров обвинениями как раз и были обвинения в колдовстве. Достаточно вспомнить название, которое дал своему нашумевшему трактату Карл Фердинанд фон Шерц, — «Посмертная магия». Вампиры слишком напоминали мертвых колдунов, чьи пагубные деяния оставались при их жизни незамеченными, а истинная натура изобличала себя только после их смерти. Предательские знаки на их трупах точь-в-точь напоминали те, что выдавали в мертвеце вампира. Опять-таки, объяснения здесь просты и прямолинейны: земля отказывалась принимать их, а дьявол даровал им особого сорта жизнь в силу контракта, который эти покойники при жизни заключили с ним. Доказательства чего можно усмотреть в случаях, когда принятые против них христианские меры давали эффект; а если не давали, это истолковывалось как знак, что дьявол обладает большей силой, и тогда колдуна, как носителя его злой воли, предавали сожжению.
Особенно четко переход от преследования колдовства к искоренению вампиризма оформляется в конце XVI в. В 1572 г. в Лоссене близ города Брига (современный польский Бжег) некую покойницу выкопали из могилы: «17 июля с ведома крестьян и городских властей была произведена эксгумация тела умершей женщины, которая при жизни была осуждена за колдовство. Лежа в могиле, она так громко жевала и чавкала, что эти звуки слышались издалека. Ей отрубили заступом голову и похоронили последнюю отдельно от тела. А до эксгумации она пожрала собственный саван»[243].
Мы можем с полным основанием упомянуть в этом контексте событие, до основания потрясшее Австро-Венгерскую империю на переломе XVII и XVIII вв., а именно злодеяния Эржебет Батори, которую прозвали Кровавой графиней. Она как раз и была истинным вампиром в человеческом облике: желая сберечь красоту и молодость, она принимала ванны из крови юных девушек, которых подвергала пыткам и убивала в своем замке Чахтиц вблизи города Нитра на северо-западе Венгрии. Рассказывают, что в один из дней 1586 или 1587 г. в замок явился молодой человек, с головы до ног одетый во все черное и с необычайно бледным лицом. За черные как ночь глаза и волосы воронова крыла вкупе с необычайно длинными зубами незнакомца сочли за вампира. Предположительно, именно он превратил графиню в вампиршу, и данная гипотеза выдвигается как одно из объяснений чудовищных преступлений этого исчадия в женском обличье[244]. В этом пункте история смешивается с легендой, однако легко представить, что результаты обследования замка, проведенного 29 декабря 1610 г. графом Турсо и чахтицким приходским священником, были известны всем и каждому и что по всему краю под каждой крышей еще долго обсуждали слухи об этом ужасе.
В глазах теологов этот вампир, поставивший под сомнение дуализм тела и души, поправший все мыслимые законы, был умершим без покаяния грешником — и значит, отверженным. Оттого его труп становился легкой добычей бесов, а к жизни покойник вернулся не иначе, как по той причине, что его оживила завладевшая им нечистая сила. В Молдавии это приписывали проделкам злого духа по имени drakul. А от духа по прозванию дракул до вампира Дракулы всего один шаг! Церковнослужители и их паства доказывали правоту этого объяснения тем, что, едва получив благословение и отпущение грехов, труп вампира на глазах рассыпался в прах.
Теория, что в тело покойника вселился нечистый дух, несомненно, представляет собой старейшее из выдвинутых церковью объяснений данного феномена, так что начиная с XII в. и далее мы нередко встречаем в архивных документах фразы наподобие: «Дьявол… немедленно пробудил избранный им сосуд»[245], и потому, чтобы обратить сатану в бегство, прибегают к распятию, гостии или к святой воде. Около 1740 г. кавалер Рико отмечал: «…греки знают, что злой дух входит в тело тех, кто умер, будучи отлучен от церкви, и препятствует их тлену тем, что оживляет и сообщает им силу двигаться, немного наподобие того, как душа сообщает жизнь и движение телу»[246]. Как бы там ни было, дьявол мог завладеть мертвым телом и оживить его по той причине, что покойник не был погребен со всеми положенными христианскими таинствами или при жизни был отлучен от церкви, а формула церковного отлучения в этом аспекте ясна и категорична: «…объявляем отлученными, тела их по смерти не обратятся в прах и пребудут аки тимпаны: камни и железо разрушатся, а тела их никогда!»[247] Такой личностью и был вампир: загробный мир отвергал его, а земля не принимала его в свое лоно, ему не было хода в мир мертвых, как и в мир живых, он был навеки проклят, а его поступками, судя по всему, двигала жажда мести.
Век разума и просвещения не отвергал существования духов и дьявола: «…время от времени дух, несомненно, может являться независимо от самого этого человека, постольку поскольку дух способен в воздухе облачиться в воображаемое тело»[248]. Если сравнить эти представления со средневековыми, то никакого заметного прогресса мы не обнаружим. И в те и в другие времена церковные идеи имели силу закона, и все же не может не удивлять, что в 1728 г. М. Ранфт писал:
Не будем оспаривать, что дьявол может иногда скрываться на кладбищах, наделенных существенной силой, однако такое случается редко, потому что, как принято думать, сам Господь уберегает могилы праведников, отводит от них злые дьявольские помышления и козни. Таким образом, не следует отрицать, что в местах, где совершались убийства или кровавые бойни, можно видеть привидения, равно как слышать громкие голоса и скорбные стоны, причитания, стенания…[249]
Промысел дьявола — вот уж кто истинный бог из машины, стерпит все, что на него ни свали, — помогает оправдывать существование привидений, ревенантов, а также полтергейста, и проводилось четкое различие между характером смерти новопреставленного праведника и нечестивца. Здесь мы снова сталкиваемся с главным и кардинальным различием между достойным покойником и зловредным мертвецом, между смертью праведной и неправедной. В 1610 г. заботам одного пастора препоручили покойника весьма подозрительного свойства; пастор сообщил, что «в этом теле присутствует необычайно могучая дьявольская сила», и по требованию детей покойного его тело 6 мая было кремировано[250]. На дворе стоял 1728 г., а в научных и клерикальных кругах все еще допускали, что мертвые могут жаждать мщения. Как заявляет М. Ранфт, не стоило удивляться, что Петер Плогойовиц после своей смерти убил девятерых человек. «Наверное, между ним и соседями были такие жестокие дрязги, что он не мог обрести покоя даже после смерти»[251]. Как видно из сказанного, сегодня, как и в прошлые времена, люди верят, будто покойник сохраняет достаточно жизненной силы просто потому, что некая очень веская причина не дает ему упокоиться с миром.
С точки зрения ученых, врачей и физиологов, вампир — это всего лишь мертвое тело, в котором хватает жизненной силы для поддержания вегетативного состояния (vis vegetative), что доказывают отрастающие у трупа ногти, волосы и даже кожа. Отсутствие признаков разложения у некоторых эксгумированных тел — что «простой народ» принимал за доказательство вампиризма у покойных — медики объясняют природными особенностями местности, где они были погребены. И приводят в качестве примеров факты, в которых легко удостовериться: незагустевшая кровь в теле, свежий здоровый цвет лица и пр.
Просвещенные умы винили в этом поверье в первую очередь воспаленное воображение, и Михаэль Ранфт заимствует теории на этот счет у итальянского врача Скалигера (1484–1558)[252].
Однако серьезные основания вынуждают нас признать, что сила воображения достаточно велика, чтобы подтолкнуть болезнь к развитию в сторону летального исхода. Размышления Скалигера о нарушениях воображения заслуживают того, чтобы их здесь процитировать. «Расстройство воображения, при котором разум заполоняют призраки, носит название phrénesis, воспаление мозга, помешательство. Есть еще другая форма больного воображения, называвшаяся у греков korybantiasmos, корибантизм[253]. Этим расстройством, если верить античному предрассудку, страдают те, кто спит с открытыми глазами, не в силах погрузиться в спокойный сон, ибо их разум взбудоражен образами и звуками, которые насылают им корибанты (жрецы богини Кибелы)».
Ранфт объясняет, почему живые люди видят мертвых, абсолютно в духе своего времени. Приписывая эту способность чрезмерно пылкому воображению, он строит свое объяснение на том, что…
…восприятие образов, поступающих от мертвых, которые через это свое вмешательство воздействовали на них [болящих], столь сильно, что те в конце концов умирали от буйного умоисступления или другой болезни такого же рода. Выздоровевшие, из боязни, что их поразит такая же участь, снова и снова прокручивали в уме слова умирающих, и, когда им слышалось, что будто бы умирающие среди прочего упоминали, что к ним являлся мертвец и подвергал всяческим истязаниям, они решались выкопать труп из могилы и выяснить, почему тот возвращался с того света чтобы мучить живых, насылая на них кошмарные видения[254].
Таким образом, покойники являются людям не наяву, а исключительно в их сознании, и данное наблюдение опирается в первую очередь на тот факт, что вампир сначала нападал на своих родственников, а уж потом на близких друзей. О чем не упоминает Ранфт, но что для нас очевидно, так это что в распоряжении выживших имелось путеводное руководство (памятка), составленное на основании прецедентов, и потому все случавшееся с ними они переосмысляли через призму написанного в этом руководстве.
Михаэль Ранфт соединяет воедино идеи своего времени и предлагает нам следующий вывод:
Однако мы можем заключить, что отделение души и ее уход из тела конкретно указывают на смерть человека, которую надлежит отличать от смерти его физического тела.
…Как нам известно, человека образуют две важнейшие составляющие, тело и душа. Когда одна из составляющих умирает, человек перестает быть человеком, однако душа не перестает быть душой, а тело как было, так и остается телом[255].
Его довод опирается на сочинения Теодора Краанена, утверждавшего, «что не следует думать, будто человеческое тело умирает из-за того, что душа ушла из него; скорее оно умирает по той причине, что отсоединяется от разума… органы, необходимые для полноценной сознательной жизни, видоизменяются и повреждаются до такой степени, что разум не может более использовать их, чтобы рассылать по всему телу команды и исполнять свои функции»[256]. Из этого Ранфт заключает: «Вот почему, пока существует бренное тело, оно так же способно заключать в себе некоторый род жизни, распространяющейся если не на весь организм, то хотя бы на его однородные части»[257]. В рамках этой логики труп обладает некой формой жизни, что и объясняет, почему вампир упорно является к живым до тех пор, пока его тело целиком и полностью не уничтожат. Согласно этим теориям, кровопийцы и жевальщики — это своего рода зомби, лишенные души мертвецы, однако парадокс в том, что они способны совершать злонамеренные проделки, а это означает, что их мозг все-таки посылает приказы конечностям. В сущности, научные теории объясняют все, что относится к «вегетативной жизни трупа»: рост ногтей, бороды и проч.
Урок анатомии доктора Тульпа. Рембрандт Харменс ван Рейн, 1632.
The National Library of Medicine
Ранфт не исключает и чародейства, в чем ссылается на Иоганна Козака: «Многие люди обладали умением вызывать стихийного духа, элементаля, способного сосать у них молоко и кровь». Другие объяснения Ранфта носят весьма современный характер и могут представлять интерес для психиатров и других специалистов. Так, он говорит об укорах совести, и это понятие соответствует современному понятию «работа скорби» (горевание), равно как и работе страха. Возьмем для примера вышеупомянутого Петера Плогойовица. Его случай Ранфт объясняет следующим образом:
Этот отважный человек умер внезапно или насильственно. Такая смерть непременно может вызвать у оставшихся в живых видения, которые будут посещать их после его смерти. Внезапная смерть провоцирует близких умершего на тревожные мысли, каковые идут рука об руку со скорбью. Скорбь порождает уныние. А уныние, в свою очередь, — беспокойный ночной сон и мучительные сновидения. Такие сновидения ослабляют тело и дух до тех пор, пока над ними не возобладают болезнь и в конце концов смерть[258].
Если что и дает больше всего пищи для размышлений, так это отсутствие у некоторых мертвых тел признаков тлена, что есть факт научно проверяемый, но мы его не рассматриваем. Зато Гарманн утверждал, что «черви не властны над телами людей, которые жили честно и прямо, они не рассыплются в прах, пока не пробьет час, предшествующий всеобщему воскресению из мертвых»[259]. Разложению трупа могут препятствовать природные особенности земли, в которой он захоронен, но также и дата его рождения. «В году существуют три особенных дня и три ночи: 27 января, 30 января и 13 февраля; трупы людей, родившихся в эти даты, до последнего дня сохранятся в целости и нетленности», — заявляет барон фон Вальвазор. Большей «научностью» отличаются рассуждения на эту тему Иоганна-Иоахима Бехера: «только сухие и жаркие индивиды тяжело поддаются гниению, а некоторые вообще никогда не гниют».
Сцена из пьесы «Криспейн-лекарь» Питера де ла Круа. Доктор Мироболан собирается препарировать Криспейна, жениха своей служанки, на операционном столе; однако Катрийн, появившаяся в образе призрака, успевает предотвратить это. Корнелис Трост, 1706–1750.
Rijksmuseum
В вампирских историях неизменно присутствуют мотивы недугов и эпидемий. В 1663 г. пастор Мартин Бём произнес проповедь, в которой упоминались события 1353 г.: «Во времена черного мора мы узнали, что умершие, и особенно женщины, кого унесла чума, чавкали в своих могилах, издавая такие же звуки, как свинья у корыта; и одновременно с этим чума принялась лютовать сильнее»[260]. Как следует из первых нарративов, датируемых концом XVII в. — хотя их начатки мы обнаруживаем и пятью веками ранее, — чумные поветрия и эпидемии других болезней якобы распространялись вредоносными мертвецами, и прежде всего теми, кто при жизни внушал окружающим подозрения и страх. Здесь мы видим отчетливый намек на связь этих людей с чародейством. Первого умершего от болезни объявляли ответственным за последующие смерти, и потому тело этого «нулевого», как бы сегодня сказали, пациента выкапывали из могилы и сжигали. Ученые XVIII в. пришли к выводу, что именно таким путем и распространялось зло (в смысле зараза), — идея весьма созвучная современности, хотя наука той поры не имела ни малейших представлений о бактериях и вирусах. Иоганн Фридрих Витенкампф дает замечательный анализ распространения болезни вампиризма на примере некоего Арнода Паоле. Тот съел пригоршню отравленной земли с могилы вампира и обмазался его кровью — и совершенно очевидно, что именно это дало начало эпидемии. По смерти Паоле ядовитые эманации из его могилы отравляли прогоняемый вблизи ее скот, людей, употреблявших в пищу мясо этого скота, детей, вскормленных молоком матерей, которые ели мясо того скота[261].
Именно понятие «эпидемия» исторически подтолкнуло переключение с преследования ведьм на преследование вампиров. На этот переход указывает процитированное в главе 4 свидетельство инквизитора Генрикуса Инститора и Якоба Шпренгера. Все без исключения вампиры сеяли смерть, от которой неизвестно почему могли спасти только злые чары. Если содеявшие эти чары колдуны или ведьмы были уже мертвы, их чары относились к области посмертной магии — той самой, которую исследовал в своем трактате от 1706 г. Карл Фердинанд фон Шерц. Во времена, когда наука еще не имела представлений о распространении инфекционных заболеваний, люди по старинке искали причину поражавших их общину недугов в злокозненной натуре кого-то из членов общины, кто якобы наделен исключительной колдовской силой или тайным знанием. Правда, в этом веровании образовалось новшество: наведенные этими колдунами злые чары сохраняли действие и после их собственной смерти.
Эпидемия чумы в Винтертуре в 1328 году. Литография. Август Корроди, 1860.
Wellcome Collection
Николаус Килль очень правильно подчеркивает, что во времена эпидемий поверья в зловредных мертвецов вспыхивали с новой силой, чему приводит два примера из венгерской действительности XX в.: когда деревню Мадьярлапад поразила эпидемия, жители раскопали могилу одной женщины, заподозрив, что ее труп не покоится в гробу, как ему положено, и по этой причине насылает на всю округу смерть. Труп перевернули на живот, чтобы покойница лицом упиралась в землю. То же самое проделали во время эпидемии холеры жители района Привидье около 1927 г.[262] Художественная литература подхватила и по-своему интерпретировала это верование, недаром Леон Гозлан в одном из своих вампирских романов отмечает: «…вампиры… появляются в таких неимоверных количествах, лишь когда свирепствуют эпидемии». И вспомним заодно, как художественно обыграл веру в вампиров режиссер Мурнау в картине «Носферату».
Теперь я бы хотел упомянуть самую свежую на момент написания книги гипотезу, которую выдвинул Уэйн Тикканен[263], преподаватель химии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Так вот, он считает, что вампир — это человек, страдающий болезнью под названием порфирия (греч. «багряный, пурпурный»), наследственным заболеванием крови, распространенным в Трансильвании. Порфирия вызывает истончение губ, словно они заворачиваются наружу, обнажая корни зубов, уродливую деформацию самих зубов, гипертрихоз — избыточный рост волос на теле, — омертвение пальцев и носа, потемнение кожи (которая приобретает чрезмерную чувствительность к ультрафиолету), а также превращение одного из структурных элементов гемоглобина в токсин. Тикканен объясняет, что некоторые пациенты с порфирией прячутся от солнечного света в гробы, и приходит к тем же выводам, которые в 1964 г. сделал Л. Иллис при изучении этого недуга[264].
Кровеносные сосуды человеческого тела, если смотреть на них так, словно они находятся в куполообразной стеклянной витрине. Неизвестный художник, XVIII в.
Wellcome Collection
Еще одна современная теория принадлежит испанскому неврологу Хуану Гомесу-Алонсо, отметившему значительное сходство между вампирами и заболевшими бешенством: и тем и другим свойственны периоды бессонницы, из-за чего они бродят как потерянные; нервное возбуждение и чрезмерная чувствительность к воде, а также запахам и свету; у некоторых сморщивается лицо, сужаются гортань и глотка, из-за чего они хрипят, а иногда из-за того, что они не могут сглатывать слюну, у них в уголках губ выступает кровавая пена. От воздействия воды, света или зеркал возникают судороги; на кризисной стадии заболевшие пытаются кусаться, половое влечение иногда вдесятеро усиливается, а после смерти у них иногда изо рта идет кровь. Здесь отчетливо просматривается ряд примечательных параллелей между больными бешенством и вампирами, однако утверждать, будто «легенды о вампирах, как представляется, зародились во времена особенно смертоносной эпидемии бешенства в Венгрии, которая пришлась на 1721–1728 гг. и чрезвычайно распространилась среди собак и волков»[265], означает чересчур поторопиться с выводами и к тому же упустить немаловажный факт, что вампиризм существовал еще задолго до упомянутого времени. Большее, в чем мы могли бы согласиться с выше процитированным выводом, так это что бешенство могло спровоцировать одну из эпидемий вампиризма, притом что более существенную роль в этом сыграли чума и холера[266]. Как бы там ни было, Иллис, Тикканен и Гомес-Алонзо каждый по-своему демонстрируют нам, что вампирский миф по-прежнему очаровывает даже самые строго научные умы, отчаянно толкая их на поиск объяснений. Но, похоже, никто из вышеупомянутой троицы так и не сообразил, что они имеют дело с мифом. Они сосредоточили все внимание на отдельно взятом мотиве и безжалостно отмели его социальный, психический и исторический контекст, что и привело к ряду серьезных ошибок в их научных методах. Послушать их, так вампиры обитали исключительно в Трансильвании, что, как мы уже убедились, ни в коем случае не так!
Напоследок приведем объяснение вампиризма с позиций психиатрии. Согласно данной науке, вампиры были бы шизофрениками, которые испытывали боязнь тюремного заключения и переживали периоды истощения, вызванные недостатком питания и нарушением циркадных ритмов (расхождением между циклом «сон — бодрствование» и внешним циклом «день — ночь»). Такое заключение вывел в 1972 г. Лоренс Кайтен[267].
Просвещенные умы — все эти прекрасные рационалисты с позитивистами и иже с ними богословы, столкнувшись с непостижимыми явлениями, которые противоречат их убеждениям, вскормленным долгими научными изысканиями или твердыней христианской догмы, — все эти господа норовят предложить объяснения, которые как нельзя отчетливей отражают их образ мыслей. И потому отвергают народное поверье, которое совсем по-иному, чем они, оценивает факты. Предлагая такие понятия, как разум, душа, дьявол, демон, для определения той силы, что оживляет труп, вдыхает жизнь в мертвое тело и препятствует его разложению, наши ученые и клирики отрицают очевидность, не в силах извлечь из своих наблюдений никаких зерен истины, но что еще хуже, упускают важнейший пункт: вредоносные мертвецы и вампиры прекращают свои проделки, лишь когда их тела обращают в пепел. Тогда душа (или дух), как считают некоторые, освобождается от цепей, сковывавших ее, не давая отправиться в иной мир, иными словами, упокоиться. С точки зрения других, кремация трупа отнимает у дьявола его вместилище. Эти современные объяснения и выводы лишь ходят вокруг да около и вдобавок затрудняют понимание сведений, дошедших до нас из далекой древности.
Как считалось в далекие времена, человек обладал несколькими «душами», по одной на каждую часть тела. По своей отдельной душе полагалось иметь костям, печени, крови и т. п. В Средние века, как свидетельствует лексикон ряда общепринятых языков, эти античные понятия сохранились, а число слов для обозначения понятия «душа» варьировало от трех до пяти. Между тем в латинских текстах таких терминов по меньшей мере три: animus, spiritus и anima, и употребляются они по преимуществу в религиозной литературе. Первый означает жизненное начало, второй — разум или мышление, кстати сказать, посылающие анимусу команды, а третье, анима, — бессмертная составляющая человеческого существа, та, что соединяет его с Богом. Согласно Библии, человек составлен из трех элементов: нефеш (nefash, личность, само живое существо «я»), basar (сердце, почка, печень — иными словами, тело) и ruah (руах, дух, который Бог вдохнул в человека, дыханье божье). Между тем греки оперировали такими понятиями, как тимос (thumos, яростный дух, воля, разум), психе (psyche, жизнь, дыхание — по Гомеру, истинный отпечаток тела), становящееся по смерти человека его духовным двойником, призрачным образом, фантомом (eidolon) и проявляющее себя в форме тени (skia), дыма (kapnos) или сна (oneiros)[268]. Достойно восхищения, как бережно филология сберегает это понятие множественности души, давно закрепившееся в народных преданиях. В нашем корпусе документов это верование всплывает сплошь и рядом, когда речь заходит о духе, которого, в частности, упоминает свидетельство могильщика Ханса Бюргеля: осматривая трупы, он утверждал, что разложение не тронуло те из них, в которых засел «сильный дух». Клирики превратно истолковали понятие «дух» или «сила», назвав это дьяволом, причем, похоже, намеренно подобрали удобное словечко, которое не столько объясняет суть верований, сколько маскирует их существо, чем и поощряет толкование духа как дьявольской или демонической силы.
Призрак в стереоскопе. Автор неизвестен, 1856.
The Metropolitan Museum of Art
Давайте обобщим рассмотренные факты. Активность мертвецов прекращалась только после полного и окончательного уничтожения их тел. Участь восстать из могилы и вернуться в мир была предначертана прежде всего изгоям общества (во всяком случае, на первых порах); родившимся, как передавали, в определенный (роковой) день и час или при определенных обстоятельствах; тем, у кого на теле имелась особая метка; кто в силу профессии вступал в контакт с силами природы и смертью — а следовательно, мог обладать сверхъестественными знанием и способностями, а эти последние, можно сказать, без пяти минут чародеи и ясновидцы. Эти их особенности с очевидностью проявлялись после их смерти, странной, непременно выходившей за рамки нормальности. Среди ревенантов и вампиров далеко не малую часть составляли оборотни, особенно в Центральной Европе, а везде и повсюду — люди, которые могли являться спящим в виде ночных кошмаров. Именно благодаря всей этой экстравагантной публике мы теперь знаем, какая сила вдыхает жизнь в вампиров.
И оборотни, и чародеи с ясновидцами, и ночные кошмары обладают общим свойством: они умеют создавать себе двойника — иными словами, в состоянии сна или транса посылать свою копию (свое второе «я»), Ка, как называли это древние египтяне, причем двойник с такой же легкостью мог воплотиться в животное, как и в человека[269]. Здесь к месту вспомнить перевоплощения графа Дракулы: он умел превращаться и в волка, и в летучую мышь. В строгом смысле это нельзя назвать метаморфозой, поскольку при этом собственно его тело покоится в тайном месте (как и тела других ревенантов), а в облике волка или летучей мыши предстает его двойник. Это второе «я» будет существовать до тех пор, пока настоящее тело не рассыплется в прах. Двойник — фигура трехмерная, обладающая осязаемой плотностью и сохраняющая форму — это не эфемерное создание и не мираж, а точная копия физического тела. Вспомним хотя бы творческие мучения писателей, когда они силятся объяснить, какими путями вампир или восставший мертвец выходит из своей могилы. У одних могила сама собой отверзается и захлопывается, выпуская-впуская своего «постояльца»; у других обнаруживается еле заметное отверстие в склепе, совсем крошечное, но его достаточно, чтобы вампир просочился внутрь или наружу. Эдгар Морен первым разглядел этого двойника в поверьях о вампирах: «Разложение всегда внушало и внушает ужас, ибо это время, когда тело и его двойник все еще неразделимы, когда ничто еще не закончилось, когда над всем этим тихим ужасом реет угроза вампиризма»[270]. Если обратиться к свидетельствам XII–XIII вв., то картина будет совсем иная: восставшие мертвецы юркали под землю, не оставляя никакого видимого следа, а когда могилу раскапывали, на теле покойника обнаруживались следы, которые неопровержимо доказывали, что именно от этого господина отбивались живые, когда он на них нападал[271]. Уверовать в двойника вполне разумно, если вспомнить, что, по утверждению румынских поверий, стригой имел две души, что славяне толковали о двоедушниках, что стафия, как нам известно, по происхождению была замурованной в стену тенью живого человека. Точно так же двойник просматривается в народных преданиях, повествующих, что некий персонаж запрятал свою душу в каком-либо укромном или недосягаемом месте и его невозможно убить, пока не найдешь эту самую душу.
Саул и Аэндорская волшебница. Гравюра Уильяма Шарпа по картине Бенджамина Уэста, 1788.
Rijksmuseum
В некоторых историях внимания заслуживает еще одна деталь: когда вампир или ревенант выходит из могилы, чтобы тревожить живых, он считает своим долгом оставить на ней свои погребальные покровы — спрашивается, зачем? Погребальные покровы, или саван, можно интерпретировать как знак нового, обретенного после смерти положения умершего, с этим хорошо вяжется еще одно общеизвестное поверье в утрату тени, которая является одной из его душ. Саван выступает символом тела, которое остается на могиле, когда двойник покидает ее. Двойник не берет с собой савана из тех соображений, что это помешает людям применить к нему казнь, предназначавшуюся обычным ревенантам, — а именно путем уничтожения тела, из-за чего двойник ревенанта терял опору. Завладение саваном, который символически обозначает тело, не даст двойнику воссоединиться с ним, что и влечет за собой смерть вампира.
В подтверждение этой гипотезы мы можем обратиться к весьма распространенному в народных поверьях мотиву: когда второе «я» (двойник), или душа, человека отправляется в путешествие, а безжизненное тело остается лежать на месте, чрезвычайно важно, чтобы никто ни в коем случае его не сдвинул с места или не перевернул, иначе душа не сможет вернуться в тело тем же путем, каким его покинула, и тогда человек умрет. Свидетельства тому мы находим в собранных Верой Мейер-Матейс материалах[272]. И это же вызвало ярость ревенанта, когда он не досчитался своего савана и лихорадочно пытался вернуть его, а также упростило задачу уничтожить его — как в истории с призраками в городке Эгваншиц, которую позаимствовал для «Кармиллы» Шеридан Ле Фаню, или в балладе Гёте, где скелет, карабкающийся на башню за своим саваном, с наступлением зари рассыпается. Без савана ревенант не может прошмыгнуть назад к себе в могилу и потому уязвим для пагубного солнечного света, как и для оружия, которым живые замышляют уничтожить его.
Однако двойнику, чтобы действовать, требуется какая-нибудь мотивировка, что подводит нас к таким понятиям, как месть, недовольство и зловредность натуры, — они-то и провоцируют покойника наводить ужас на округу своими бесчинствами. В противоположность ревенантам Средневековья, вампиры не то что не соблюдают, а нахально попирают общественные порядки и нормы морали. Конечно, есть и добрые ревенанты, однако они малочисленны и являются главным образом в сновидениях. Куда как многочисленней те, у кого для посмертной жизни есть лишь одна причина: навредить как можно большему числу живых. Недовольные своей участью по тем или иным причинам, они жаждут лишить живых счастья и благополучия и потому нападают на все, что обеспечивает живым средства существования — например, на домашний скот, — и готовы даже забирать жизни своих соотечественников.
Не следует забывать, что вампир — всего одна из форм, которые могут принимать ревенанты. Вампир — большой любитель крови (гематофил) и как таковой на протяжении столетий специализируется на том, что сосет кровь у живых людей, что с научной точки зрения можно расценить как форму каннибализма. Как мы уже видели, ревенанты имеют в своем арсенале несколько способов убийства. С этой точки зрения вампир — всего лишь одна из разновидностей в этом сонмище убийц, застрявших посередине между этим и потусторонним мирами, откуда и произрастает современный миф о вампире. Главное его новшество в том, что он подчинил жизнь вампира поискам своей кровавой пищи, заставил уверовать, что вампир питается той самой субстанцией, которая издревле считалась квинтэссенцией жизни. «Кровь — это жизнь!» — восклицает у Стокера в «Дракуле» умалишенный Ренфилд с вампирскими наклонностями. Здесь к месту вспоминаются слова из Левита (гл. 17, стих 11): «потому что душа тела в крови». Поддерживать собственную жизнь за счет лишения жизни живых — вот проклятие, если не сказать кредо вампира.
Литературный вымысел, однако, не лишен изъянов. Самый серьезный из них, когда речь заходит о долго пролежавших в земле мертвецах, точнее о том, как им удается выживать в могиле, где они напрочь лишены драгоценной алой жидкости. Все обставляется так, что мертвец будто бы впал в подобие каталептического ступора и пребывает в вегетативном состоянии до тех пор, пока не проглотит всего несколько капелек крови. Это же представление заложено в сценарий «Секретных материалов», согласно которому живому человеку достаточно пройтись в непосредственной близости от инопланетного монстра, чтобы этот чужак вселился в его оболочку и вернулся к жизни. Особенно ярко этот момент показан у Теофиля Готье в «Любви мертвой красавицы»:
С некоторых пор Кларимонда стала чувствовать себя хуже; она чахла день ото дня. Приглашенные медики ничего не понимали в ее болезни и не знали, что предпринять. Сделав несколько незначительных предписаний, они больше не появлялись. А Кларимонда между тем бледнела на глазах и застывала все больше и больше: она была почти такой же белой и мертвой, как в ту памятную ночь, в незнакомом замке.
Готье подразумевает, что вампир умрет, если долгое время не будет получать жизненно важную для него жидкость. В этом плане разница между Кларимондой и графом Дракулой вполне очевидна. Авторы предыдущих произведений о вампирах, словно повинуясь общему правилу, художественно вуалировали вопрос о вампирской смерти: Дж. Полидори даже не поднимает его, и более того, показывает, что убитый ударом кинжала лорд Рутвен возвращается к жизни, когда на его мертвое тело где-то там пролился лунный свет.
Именно эта расплывчатость создает атмосферу таинственной ирреальности в более поздних готических романах. Их авторы усердно выстраивали миф, но при этом заставляли читателя теряться в догадках: так все-таки смертен вампир или бессмертен? Тайна сия велика есть! Жертва вампир или палач? Кто про это знает-ведает? Между тем кое-кому из кинематографистов хватило проницательности разглядеть в вампирской истории своего рода философскую притчу, сосредоточенное размышление на тему жизни и смерти, а немецкий актер Клаус Кински в роли Дракулы дает понять зрителю, что бессмертие — тяжкая ноша.
А что говорит нам сам миф? Если мы обратимся к этимологической дефиниции термина «миф», то узнаем, что это сказание (предание) и в этом смысле носитель послания, обладающего универсальной ценностью, результат глубокого осмысления мира и разъяснение вопросов, которые ставит сама жизнь. В нашем случае миф рассказывает нам о неточностях в христианских историях, указывает на отсутствие четких границ между состояниями жизни и смерти: в умершем человеке остается некоторая толика жизни, позволяющая ему говорить и двигаться при условии, что у него имеется на то сильный мотив. На эту «жизнь» покойников явно указывает возможность открыть судебное разбирательство против мертвого человека, признать его виновным, наконец, подвергнуть его труп казни. В юридическом смысле мертвые все еще остаются «персонами», т. е. субъектами права, которые как несут ответственность за свои действия, так и отвечают за них перед обществом. Миф снова ставит под вопрос дуализм «тело — душа» и транслирует понятие множественности души: таковая имеется у каждой части тела. Это объясняет как долгожительство вампира, так и его исступленную жажду свежей крови: вампиризм — один из способов присвоить (обрести) душу, а значит, и жизнь.
Запустивший свои корни в сердцевину древних верований, миф о вампире одновременно и обозначает проблемы — что мертвые представляют опасность, — и предлагает им решение. Относитесь к мертвым с почтением, иначе у вас будут все причины опасаться их. Миф о вампире перенял такие понятия, как праведная и неправедная смерть, упокоение с миром в награду за достойно и честно прожитую жизнь, равно как и понятие посмертной кары. Наш монстр-вампир не лежит в земле и не покоится с миром: в этом его наказание. Он отвержен обществом, и он преступник в глазах закона, однако вампирские истории допускают для него возможность искупления — при содействии живых. Таким образом, убивать вампиров означает совершать благочестивые поступки, поскольку, убивая вампира, человек освобождает его от последних оков, которые не дают ему взмыть к звездам, в желанный им потусторонний мир, по-прежнему скрытый от нас завесой тайны. Эта мысль прекрасно выражена у Стокера:
В гробу лежало уже не то отвратительное, вызывающее содрогание существо, вселившее в нас такую ненависть, что убить его считалось среди нас привилегией достойнейшего. Нет, там лежала Люси, какой мы знали ее при жизни, с лицом несравненной доброты и непорочности. <…> Мы сразу поняли, что снизошедшее на нее глубокое спокойствие, точно солнечный свет разливавшееся по ее исхудавшему личику, было земным предвестием грядущего вечного покоя.
В довершение всего современный миф о вампире побуждает нас к размышлениям о жизни, о смерти и о любви — а это и есть три главных источника нашей человечности. Не есть ли жизнь — видение, мечта, а смерть — могильный сон, от которого мы в один прекрасный день пробудимся благодаря могуществу любви или ненависти, этих великих сил, что движут Творением, как учат нас древние халдейские предания?