В рукописях встречаются такие слова, как «стрегойца» — ведьма, «ордог» и «покол» — Сатана и ад, а в одной рукописи об этом самом Дракуле говорилось, что он «вампир»…
До сего момента мы строили разнообразные гипотезы относительно значения и этимологии слова «вампир». Лингвистическое происхождение слова очень важно, поскольку известно, что оно, как правило, предлагает объяснение, позволяющее проникнуть в его глубинные семантические пласты, и дает подсказки, благодаря которым нам иногда открываются неожиданные ракурсы. На этот счет у римлян была поговорка: Nomen est numen[165]. Йозеф Клаппер еще в 1909 г. продемонстрировал, что термин «вампир» носит зонтичный характер, поскольку вмещает в себя множество различных сущностей, и даже попытался прояснить, каких именно, но, судя по всему, тщетно, а публика тем временем продолжала употреблять термин, нимало не беспокоясь о его точности, и главным образом потому, что большинство книг на вампирскую тему адресовались скорее охотникам до всякого сенсационного и иррационального, чем пытливым умам, желавшим знания.
На полуострове Истрия вампира называли стригон (strigon), и в этом слове видна родственная связь со словом strige или stirge, которым в древности обозначали ведьму или знахаря (vedarez). На Балканах вампирическое существо именовалось vampire; в Польше — wampir; в Карпатах — opyr, что в русском языке означает «заложный[166] покойник», в смысле подозрительный. У кашубов на этот счет имелось слово upor, в Чехии — upir. Поляки и кашубы употребляли слово wieszczy, т. е. вещун. Ходившее в Далмации слово vischun подчеркивало некую «научность» и потому подпадает под категорию ворожбы и колдовства, что подтверждается еще одним словом: strzysz, т. е. колдун. Болгарское слово dedejo связало понятия «вампир» и «мир предков», тогда как слово platnik, т. е. плоть, наводит на мысль о его физической природе. В Хорватии вампира называли вуколак (vukodlak), укодлак (ukodlak) и вук (vuk) — очень похоже, что эти названия происходят от слова «волк» и означают «волчья шерсть», что возвращает нас к понятию «вервольф», т. е. оборотень (хотя мнения по этому вопросу расходятся). Однако нам уже известно о примечательном сродстве между вампиром и оборотнем, а у белорусов и украинцев существовало поверье, что вампир — это человек, который при жизни был оборотнем.
Волколак.
rudall30 / Shutterstock
В XIX в. словари определяли слово vârcolac, или волколак, как «лунное помрачение» (ecclypsis lunae), и во втором значении — как «привидение, образованное вселившимся в мертвое тело демоном». Два фигурирующих в этих дефинициях термина отсылают нас к оборотню и к оживлению трупа злой силой. На протяжении семи лет волколак смирно почивал в своей могиле, а затем покидал ее, приняв обличье маленького черного ребеночка, который сосал кровь у живых людей. Он наведывался домой к выбранной жертве в течение нескольких недель или месяцев, отчего жертва ощущала немощь и начинала медленно чахнуть. На левой руке жертвы четко различалось маленькое красное пятнышко, которое ясно указывало на природу нападавшего на нее существа. Если волколак девять раз посетил человека и всякий раз пил у него кровь, жертва в считаные дни неминуемо умирала, и эту подробность сообщает нам в «Дракуле» Брэм Стокер: вампир девять раз прикладывался к вене Люси Вестенра, и какое-то время она оставалась в живых только благодаря переливаниям крови, которые делал ей доктор Сьюард. Особенную опасность волколак представлял потому, что обладал способностью уменьшаться в размерах, из-за чего мог проникать в помещение даже через дверную скважину. В народе про него говорили, что это седьмой или девятый ребенок в семье и что он наделен способностью при желании превращаться в животное, в каковом обличье потом являлся к спящим и сосал у них кровь[167].
Между оборотнями из верований южных славян просматривается тесная связь, что подтверждают предания, сложившиеся в этом географическом регионе. По смерти оборотни не находили покоя и поедали плоть с собственных рук и ног — а когда эта «провизия» кончалась, в полночный час выходили из могил, нападали на стада, вторгались в дома, укладывались поверх спящих и сосали у них кровь. А после восстановления силы возвращались назад в могилы. У их жертв оставались следы укуса на груди либо на грудной клетке в области сердца[168].
В болгарских преданиях мы обнаруживаем термин «гробник»; он образован от слова «гроб». У нас есть еще lepir, т. е. покойник не пойми какого происхождения, и его часто путали со словом ustrel, означавшим демона, который водился в могилах, а также с morava (вероятно, от «мор») — демоном недуга, по ночам мучившим спящих людей. Польское morus (от лат. mors — «смерть»), в свою очередь, означает всего лишь мертвого человека.
Слово opyr, употребленное, как мы видели, Шериданом Ле Фаню, — правда, в форме «упырь», — не очень ясного происхождения. Его сравнивают с сербским глаголом piriti — «разжигать» и с греческим apyros — «неопалимый, огнеупорный», равно как с турецким pir (per), т. е. летать. Это же слово обнаруживается в Северном Тунисе в форме uber, т. е. «вампир». Отстаивая гипотезу восточного происхождения слова, ученые опираются на польский глагол upierzyc — «наделять перьями, опериться» и на польское же слово upior, т. е. крылатый призрак, напоминающее о стригах (strigi) и прочих эмпусах классической античности.
Семантическое поле слова «вампир» тяготеет к понятиям, которые раз за разом встречаются нам в свидетельствах: объемный, т. е. имеющий три измерения мертвец, по смерти не упокоившийся; колдун; человек со способностью обращаться в волка.
Слово «вурдалак» употребляет в своих произведениях А. К. Толстой.
…Вурдалаки, как называются у славянских народов вампиры, не что иное в представлении местных жителей, как мертвецы, вышедшие из могил, чтобы сосать кровь живых людей. У них вообще те же повадки, что у всех прочих вампиров, но есть и особенность, делающая их еще более опасными. Вурдалаки, милостивые государыни, сосут предпочтительно кровь у самых близких своих родственников и лучших своих друзей, а те, когда умрут, тоже становятся вампирами, так что со слов очевидцев даже говорят, будто в Боснии и Герцеговине население целых деревень превращалось в вурдалаков[169].
Нам следует с первых же шагов уяснить себе, что слово «вурдалак» происходит вовсе не из русских преданий. Оно введено в оборот стараниями А. С. Пушкина, употребившего его исключительно в стихотворениях «Марко Якубович» и «Вурдалак», включенных в цикл «Песни западных славян», который, в свою очередь, был переводом прозаического текста песен в книге Проспера Мериме «Гузла, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине». На самом деле вурдалак — слово хорватского и далматинского происхождения, неслучайно А. С. Пушкин дал себе труд добавить объясняющую значение слова сноску: «Вурдалаки, вудкодлаки, упыри — мертвецы, выходящие из своих могил и сосущие кровь живых людей»[170]. Из сказанного мы можем заключить, что литература тоже не оставалась в стороне от распространения верований в вампиров.
Иллюстрация к рассказу «Семья вурдалака». Гравюра на дереве. Карл Мар, 1924.
Tolstoy, A. K. Die Familie des Wurdalak. Translated by Herbert von Hebner. München: Erich Matthes, 1924
Дом Огюстен Кальме употреблял слово «бруколака» в двояком написании: broucolaka или brucolaka. Слово это родом из Греции и происходит от vrikolakas, обозначавшего зомби или ходячего мертвеца, который нападал на домашнюю скотину[171]. В 1721 г. епископ Авранша предложил свой вариант этимологии данного термина: «Слово brucolaca происходит от слов современного греческого языка bourcos со значением “грязь” и laucos, означающего “канава, ров”, поскольку нам известно, что могилы, куда погребены эти покойники, обычно находят наполненными грязью»[172]. У белорусов для обозначения вампира имелось слово miertovjec, т. е. ходячий покойник. При жизни они могли быть оборотнями, колдунами, даже отлученными от церкви или отверженными собственной семьей. Они передвигались пешком или верхами, гремели костями, пугали живых, а при третьем крике петуха таяли в воздухе. Когда вскрывали их могилы, их сразу можно было распознать, потому что они лежали в гробу лицом вниз. Те, кто сталкивался с ними в миру, могли легко узнать их по проваленному носу (ввиду отсутствия носовой кости) и по раздвоенной нижней губе.
У Брэма Стокера фигурирует слово nosferatu, сделавшееся известным благодаря кинофильму 1922 г. режиссера Ф. В. Мурнау, где роль графа Дракулы сыграл Макс Шрек, но на самом деле Стокер смешал сразу нескольких очень разных персонажей румынских народных верований: среди них сам носферат (ревенант), как он правильно называется; мурони — вампир валашского происхождения, а также стригой, морой и стафия, о которых я хотел бы сказать несколько слов, поскольку они мало известны широкой публике.
Подобно носферату, валашский мурони считался незаконным отпрыском родителей, которые сами были незаконнорожденными, или злокозненным духом убитого вампиром человека. Днем мурони отсыпался в могиле, по ночам беспрепятственно разгуливал где вздумается и сосал кровь у живых. Мурони считался бессмертным, и чтобы уничтожить его — а выдавал мурони здоровый румянец, который он сохранял в гробу, — требовалось сжечь его тело или выкопать из могилы, воткнуть ему в лоб иглу, а сердце пронзить колом. Мурони, как считалось, мог принимать обличья собаки, кошки, жабы, лягушки, вши, блохи, клопа или паука. При этом мурони необязательно оставлял след укуса на теле жертвы, у которой пил кровь, что только усиливало суеверные страхи людей перед чьей-нибудь внезапной смертью.
Макс Шрек в роли вампира в фильме Фридриха Вильгельма Мурнау «Носферату, симфония ужаса», 1922.
Prana Film / Wikimedia Commons
В отличие от мурони, в носферата нередко превращался мертворожденный младенец; будучи похоронен, он возвращался к жизни и выходил из могилы, чтобы никогда больше туда не возвращаться. Он умел превращаться в собаку или кошку, чаще всего черной масти, в жука, бабочку и даже в пучок соломы. Носферат сосал кровь у пожилых людей и совокуплялся с женщинами. Его жертвы худели, чахли и умирали. Ребенок, рожденный от противоестественной связи носферата с женщиной, был отталкивающе безобразен и с ног до головы покрыт волосами. После смерти такой ребенок обращался в мороя, о котором мы поговорим чуть ниже.
Румынское слово «стригой» имеет два значения: «ведьма», если речь идет о живой женщине, и «ревенант» применительно к мужчинам, которые вроде бы умерли, или к трупам, которые не разлагались в могиле. Этому могло быть две причины: либо у них было две души — хорошая человеческая, покинувшая тело в момент смерти, и злая бесовская, остававшаяся в теле, — либо отлетевшая душа вернулась в свою телесную оболочку спустя шесть недель, шесть месяцев или семь лет после смерти[173]. Облик у этих ревенантов сохранялся таким же, как при жизни, правда, иногда большего размера, с красными глазами, загнутыми как серпы ногтями, мохнатым хвостом и огромным ртом. На их лицах ввиду обилия выпитой крови играл румянец, руки-ноги были сухими и тонкими, точно жерди, в другом варианте — лошадиные копыта или гусиные лапы. Они разгуливали босиком, одетые в красную или белую рубаху, а то и вовсе нагими. У них были волосатые тела, длинные лохмы и огромные зубы. Иногда их изображали в виде обтянутых кожей скелетов, иногда крепко сбитыми карликами. В полночь они выходили из могил, таща свои гробы за плечами или на голове, и везде, где появлялись, распространяли среди людей холеру, чуму и поражавшие домашний скот болезни. Они поедали сердца людей и животных, высасывали у них кровь, иссушали души у своих родственников. Стоило им, превратившись в муху, на кого-нибудь сесть, и этот человек вскоре умирал. Им нравилось заходить в дома, бывать на кладбищах, под мостами, на перепутьях дорог и в глухих отдаленных местах. Они плясали на могилах, с воплями и пением летали вокруг колоколен, а ведьмы принимали в этих забавах живейшее участие. Кроме того, стригои дрались между собой на стеблях льна, на топорах, серпах и пр., а тот, кто выходил победителем, нарекался королем ревенантов. Если какой-нибудь смертный проходил поблизости от места драки, ревенанты побивали его и отшибали память, так что он не мог вспомнить, куда и зачем шел. А кто проходил мимо места побоища на следующий день, тот видел лужи крови и терял дар речи. Побежденные в таких драках ревенанты собирались в заброшенном доме, пряли украденную шерсть и ткали льняные рубахи. Их главное сборище происходило ночью в канун Андреева дня (30 ноября). Стригои возвращались в свои могилы на рассвете или когда прозвонят к заутрене. Если они мешкали, то разрывались надвое или могли быть убиты.
Анатомическая модель человеческого скелета. Гравюра Питера ван Гюста по рисунку Жерара де Лересса, 1685.
Rijksmuseum
Давайте обратим взоры к мороям, которых Пол Вилсон воскресил и перенес в сегодняшний день в романе «Застава» (или «Крепость»). Первоначально морой был духом тяжеловесным, громоздким, иными словами, духом-давителем. В мороя обращался мертворожденный или умерший некрещеным младенец. Многие такие дети были рождены вне брака, и матери убивали их, а потом предавали земле за пределами кладбища. Через семь лет после рождения такие дети кричали из своих могил: «Крещение, крещение!» Если кто-то, заслышав такой крик, произносил обрядовую формулу крещения, нарекал ребенка именем и в качестве дара бросал клочок одежды в место, откуда доносился крик, ребенок считался крещеным, и участь мороя ему уже не грозила. Если крика никто не слышал или обряд крещения не был произведен, ребенок обращался в вырывавшийся из-под земли столб пламени высотой в шесть футов. Если язык такого пламени касался живого, то убивал его, а если какого-нибудь строения, то оно загоралось. Предания гласили, что морой способен обращаться в кота и бросаться на прохожих, или в зайца, и тогда побивать их, или в красный огонь, от которого путник терял дар речи, лишался рассудка или просто заболевал.
Места захоронения таких детей семь лет подряд на Богоявление окропляли святой водой, что служило малюткам символическим крещением и позволяло обрести вечное упокоение. Обратите внимание! Морой еще худшая нечисть, чем демон, поскольку его нельзя прогнать крестным знамением. Он способен являться в полночь женщиной с закутанной белым льняным покрывалом грудью — кем-то вроде Белой дамы — и покалечить всякого, кого встретит на пути. Юго-западные румыны не делали различия между мороем и ревенантом. Согласно ряду местных преданий, ставших мороями мертвецов выкапывали из могил и, чтобы избавиться от них раз и навсегда, вырывали им сердца и бросали собакам.
Стафия считалась враждебной человеку сущностью, а появлялась она следующим образом: когда каменщики тайком измеряли с помощью тростинки тень человека или животного, упавшую на возводимое ими здание, а потом замуровывали тростинку с этой меркой в фундамент, чтобы здание впоследствии не обрушилось, эти человек или животное умирали, когда здание до конца достраивали, или вскоре после потери собственной тени. И тогда становились стафиями. В отличие от ревенантов, стафии не обладали ни телом, ни хвостом, к тому же они были прикованы к месту, куда заточили их «тень», и появлялись только в нем. Кроме того, в стафий могли обратиться жертвы убийства и самоубийцы.
Судя по народным преданиям, стафия напоминает женщину с волосами до пят, с чрезвычайно длинной, выкованной из железа грудной клеткой. Она появлялась нагой или в белых одеяниях, очень тонкая, невообразимо уродливая и точно восковая свечка бледная. Глаза ее напоминали луковицы, разинутый рот — тарелку, а длинные зубья — гребни шерстечесальщика, голова смахивала на бадью, уши торчали в стороны, как огромные пористые губки. Кроме того, стафия могла принимать вид разной живности (свиньи, собаки, кошки, барана, козла или козы, лошади и пр.). Ночами она смутной тенью проскальзывала в дома, на чердаки и в церкви, маячила на мостах, у заброшенных источников, в безлюдных местах, на перекрестках дорог, в лесу. Вообще говоря, стафия не отличалась зловредностью, однако ее злобные экземпляры норовили избить человека своей железной грудью, расцарапать, придушить, выбить дух из спящих или покалечить их. В домах стафии задували свечи и искали себе пропитание. Чтобы умилостивить этих ночных гостий, люди оставляли им на видном месте еду и питье.
Первое упоминание вампира относится к 1732 г. в местности восточнее Рейна, причем употребивший этот термин безвестный автор, от чьего имени в истории сохранились лишь инициалы, терялся в догадках, что оно могло означать[174]. В Англии «вампир» пробрался в словарь письменными тропами, а именно через путевые записки, опубликованные в 1745 г., хотя и написанные в 1734 г., под названием «Путешествия троих английских джентльменов от Венеции до Гамбурга»[175]. Автор приводит случаи вампиризма в Сербии, в исторической области Банат[176], в России, Польше и Литве; основываясь на научном труде директора гимназии в Эссене Иоганна Генриха Цопфиуса[177], он пишет: «Предполагается, что так называемые “вампиры”, т. е. трупы людей, возвращенные к жизни злыми духами, выходят по ночам из могил, набрасываются на людей, мирно почивающих в своих постелях, высасывают из них всю кровь и тем самым доводят до смерти».
Потребуйся нам свести в сравнительную таблицу прозвания всех упомянутых в этой главе мертвецов, мы бы увидели, что у этой загробной публики много точек соприкосновения, но не меньше и различий. Границы между ними как были, так и остаются размытыми: характерные особенности этих существ в ряде случаев совпадают, что можно объяснить их изначальным географическим происхождением, а также царящей в людских умах неразберихой. Точные данные со временем утрачивали четкость, и верх брала тенденция, отмеченная нами при изучении предтечей вампира: смешения особенностей и их произвольные комбинации преуменьшали несходства и затушевывали различия. Тем не менее факт оставался фактом: по всеобщему признанию, эти жадные до человеческой крови твари реально существовали; и от них надлежало решительно избавиться, дабы они не нарушали мирное течение жизни.