То Жизнь по Смерти, дух ночной,
Что сердце леденит…
Мы слушали, смотрели вновь,
И как из кубка, нашу кровь
Точил из сердца страх.
Как мы увидели, образ вампира сложился из особенностей, к тому времени уже известных людям по другим потусторонним сущностям, и потому нам было бы полезно ознакомиться с последними поближе. Для наших целей я поименовал каждого ревенанта, передавшего вампиру в наследство ту или иную характерную черту, при выделении которых я опирался как на свойственный им образ действий, так и на народные названия, под какими они известны в других языках.
Притом что вампиры убивают жертв, главным образом высасывая их кровь, в их распоряжении имеется еще несколько способов убийства. Таковые можно обнаружить в предыстории наших пагубных мертвецов. Первый и самый древний способ можно назвать позаимствованным из области магии термином «зов» («призыв»), которым обозначается вызывание потустороннего существа: явление мертвеца во плоти и костях — а ревенанты, как мы установили в предыдущем исследовании[117], всегда телесны, — который зовет живых по их именам, и те вскоре умирают.
Вальтер Мап, клирик, служивший в дипломатическом ведомстве при дворе английского короля Генриха II, а позже архидиакон в Оксфорде, первым из средневековых авторов сообщил о событии, которое посчитал за чудо, свершившееся между 1149 и 1182 гг. в Уэльсе. Английский рыцарь Гильом Лаудун пришел к Гильберту Фолиоту, тогда епископу Херефордскому, с такими словами:
Господин, к тебе прибегаю за советом. Один валлийский лиходей умер недавно нехристианской смертью в моей деревне, а по прошествии четырех ночей принялся каждую ночь наведываться в деревню, не переставая по отдельности и поименно призывать своих односельчан; кого он помянет, те тотчас слабеют и в три дня умирают, и уже немного их осталось[118].
Давайте выделим в этом повествовании несколько деталей. Почивший не отличался святостью, и его кончина как нельзя лучше соответствовала его беспутной жизни: как был он нечестивцем, так им и остался. Не желая упокоиться в могиле, он возвращается в мир и одного за одним убивает односельчан, для чего ему достаточно назвать каждого по имени. Епископ дает произошедшему объяснение в христианском духе: «Господь дал власть злому ангелу этого погибшего человека бродить в мертвом теле» (налицо тема проникновения в труп злого духа) — и указывает, как избавиться от напасти. Причем в его рецепте мы видим любопытное смешение христианских и языческих мер: «Пусть, однако, выроют труп и, перерубив шею заступом, обильно окропят тело и могилу святой водой и снова похоронят». Правда, никакого толка от этих мер не проистекает, ибо этот ревенант слишком закоренел во зле и продолжил сеять смерть в деревне. В конце концов уцелевшие поселяне собрали пожитки и покинули деревню.
И вот однажды ночью, когда уже немного оставалось живых, он окликнул самого Гильома, призвав его трижды. А тот, отважный и быстрый, зная, что это значит, выскакивает с обнаженным мечом, преследует убегающего демона до самой могилы и там ему, уже падающему в яму, рассаживает голову по самую шею. С сего часа прекратилось опустошение от этой блуждающей чумы, и ни самому Гильому, ни кому другому впредь не было вреда.
Леонард де Конинг вздрагивает, увидев призрак самого себя. Фото Леонарда де Конинга, 1864–1879.
Rijksmuseum
Легко заметить, что в рассказе имеется противоречие: отсечение у трупа головы не угомонило ревенанта, зато рассечение головы напополам раз и навсегда «убило» его. Судя по этой детали, Вальтер Мап в данном случае почерпнул вдохновение в народном предании, которое не смущается подобной небывальщиной, разве только желает дать нам понять, что меч — и соответственно благородный господин — наделены большей силой, чем простонародный заступ. Не лишено правдоподобия и другое объяснение: бесполезно отсекать голову ожившему мертвецу, если потом никто не озаботился поместить ее в ногах трупа, так чтобы он не мог дотянуться до нее и вернуть на положенное ей место. В сущности, археология уже достаточно показала нам, что, когда трупу отрубали голову, ее помещали именно в его ногах.
Теперь давайте пролистаем историю на несколько веков вперед и посмотрим, о чем в 1706 г. сообщил в своей брошюре «Посмертная магия» (Magia Posthuma)[119] Карл Фердинанд фон Шерц. Он исследует явления, которые сегодня мы назвали бы паранормальными, и среди прочего сообщает, что «в Богемской деревне Блов, что в миле от города Кадана, был похоронен пастух: таковой каждую ночь вставал, пробирался в деревни и наводил на встречных людей великий ужас, говоря с ними, словно живой. <…> И те, кого звал он по имени, через восемь дней умирали»[120]. В 1751 г. Дом Кальме цитирует книгу Льва Аллатия, где тот отмечает: «жители острова Хиоса, услышав в первый раз зовущий их голос, не отвечают из страха, что это дух или привидение. Если зов повторится, думают они, то это не бруколак, т. е. не привидение на их языке; если же отвечали, то привидение исчезало, но отвечавший непременно умирал»[121].
В настоящее время этот феномен в английском языке обозначается словом fetch — «привидение-двойник»[122] и означает явление призрака живого, умирающего[123] или уже умершего человека, что неизменно служит предостережением, дурным предзнаменованием. Еще одно значение этого слова — сущность, которая является к одру умирающего, дабы забрать его с собой. Здесь проглядывает легкий сдвиг в позитивную сторону, ведь призрак, судя по всему, выполняет благую миссию «паромщика, провожатого» для умирающего человека, что уводит нас далеко в сторону от вампиров.
Стук в двери дома — еще один способ убивать живых, и действует он во многом так же, как зов. Даже если рассказы о таинственном стуке в дверь редки — несомненно, по той причине, что их часто путали с проделками полтергейста, — они очень красноречивы и уходят корнями в далекое прошлое. Приведем один такой случай, который описан в древнеисландском тексте «Сага о людях из Флои» (Flóamanna Saga, ок. 1300-х) и произошел тремя столетиями ранее в юго-западной части Исландии.
В праздник Рождества Господня погода выдалась прекрасная, и на радостях люди провели весь день на воздухе. На второй день Торгилс и его люди улеглись спать пораньше; сон почти сморил их, когда в хижину шумной гурьбой ввалились Йостейн со спутниками и тоже стали укладываться спать. Едва они вытянули ноги, как раздался стук в дверь. Один из спутников Йостейна подскочил с криком «клянусь, нам несут добрую весть», вышел за дверь поглядеть, кто там, его постигло безумие, и следующим утром он испустил дух. На другую ночь приключилась такая же история: еще один из них сошел с ума, уверяя при этом, что на него напал его умерший в прошлую ночь товарищ[124].
Другой скандинавский текст повествует о ревенанте, который стучал по крышам домов, желая вынудить обитателей покинуть их, но в противоположность саге о спутниках Йостейна это не повлекло смертей, поскольку герой в свирепой рукопашной сбросил вредителя с крыши долой. Так что в нашем контексте нам уместно рассматривать только стуки в дверь. Вспомните, что говорит у Брэма Стокера профессор Ван Хельсинг: вампир может вступить в дом, только если он приглашен войти кем-то из его хозяев.
Одно записанное в XIX в. исландское предание рассказывает, что диакон из Мирки близ Эйя-фьорда утонул при попытке переправиться через речку[125]. Его предали земле за неделю до Рождества Господня. И что же? В Рождественский сочельник его вдова Гудрун…
…услышала стук в дверь. Бывшая с ней в доме соседка выглянула за дверь, но никого на пороге не увидела. И как ей увидеть, если на дворе было ни светло, ни темно, потому что луна то выглядывала, то пряталась в облака. Женщина вернулась в дом и сказала хозяйке, что никого не увидела, на что Гудрун молвила: «Должно быть, это за мной, пришел мой час помирать, уж не сомневайся».
Выйдя на двор, Гудрун увидела запряженную лошадь покойного супруга и человека, которого приняла за него самого. Она взобралась на лошадь, и они поскакали. Луна выглянула из-за облаков, и диакон завел речь:
Тихо луна в небе темном плывет,
К смерти конь нас с тобою несет,
На мне уж печать ее ясно видна,
Взгляни, на затылке белеет она,
Ужель ты не видишь, Гарун, о Гарун?[126]
Они достигают ворот кладбища, и диакон привязывает коня, а Гудрун видит неподалеку раскрытую могилу. Бедняжке, до смерти перепуганной этим зрелищем, все же хватает рассудка вцепиться в веревку колокола.
Тотчас же кто-то схватил ее сзади и потащил, но, на свое счастье, она еще не успела вдеть руки в рукава тулупа — ее так поколотили, что один рукав треснул по шву и почти оторвался, — и лишь это помогло ей вывернуться. Последнее, что она увидела, был диакон: он сломя голову вбежал в открытую могилу, все еще сжимая в руках ее порванный тулуп, и комья земли посыпались на него со всех сторон.
Гудрун возвращается домой, но «той же ночью в дом явился диакон, чтобы донимать и изводить Гудрун. <…> В следующие полмесяца ее не решаются оставлять одну дома, и каждую ночь кому-то приходилось стеречь ее. В конце концов призвали колдуна, и тот своими заклинаниями прогнал покойника назад под землю, а его могилу привалил тяжелым камнем. Гудрун оправилась, но «собой прежней так и не стала». Данный текст не оставляет сомнений в том, что означает этот стук в дверь: мертвец возвращается с того света не в поисках кого-нибудь, кто ему попадется. Он целенаправленно ищет свою супругу, и рассказчик подчеркивает эту важную подробность, указывая, что восставшего из могилы диакона не может видеть никто, кроме Гудрун. Правда, она не умирает, но пережитое на всю жизнь оставляет в ее душе глубокий шрам.
Бруколак, нежить родом из Южной Европы, совмещает в себе двух духов: зовущего и в-дверь-стучащегося. У него в обычае барабанить в дверь и выкликать обитателей дома по именам. Те, кто отзовется, умирают на месте[127]. Эти злоужасные мертвецы предвосхитили собой появление вампиров.
Поверья отличаются живучестью. Около 1900-х гг. ученики пересказали Йозефу Клапперу следующее поверье, бытовавшее в Гляйвице (Силезия): «Когда человек умирает, на следующую после его похорон ночь кто-то стучится в дверь его дома. Открывать на стук ни в коем случае нельзя, потому что за дверью стоит покойный. Если открыть дверь, он утащит в могилу других членов семьи»[128].
Призрак маршала Нея стучит в дверь Люксембургского дворца. Гравюра. Оноре Домье, 1835.
Rijksmuseum
Визитера можно рассматривать как разновидность в-дверь-стучащегося. Единственное различие между ними в том, что про визитеров нигде не уточняется, стучатся ли они в двери, прежде чем зайти в дом. В начале XVIII в. один мертвец, которого называли вампиром, не давал житья сельчанам моравской деревни Либава, и канонику Ольмюцской церкви велели провести расследование этого дела вместе с неким священником, коему мы обязаны следующим рассказом.
Начали производить следствие, потребовали показаний у свидетелей и повели дело обыкновенным порядком. Свидетели показали на следствии, что один их достойный односельчанин, уже умерший [вампир], в последние три-четыре года повадился беспокоить жителей Либавы по ночам, что он выходил из гроба и являлся во многих домах. В разгар слухов об этих проделках случилось одному Венгерцу проезжать Либаву, и он давай похваляться, что покончит с этими слухами и положит конец похождениям вампира. Во исполнение обещания Венгерец влез на церковную башню и выжидал, когда вампир выйдет из гроба, побросав у могилы покрывала, в которых его погребли, и отправится в деревню беспокоить жителей. Как только Венгерец заметил, что вампир вышел из гроба, он проворно спустился с башни, похватал с могилы покрывала вампира и опять влез на башню. Возвратившись из своих похождений и не нашедши покрывал, вампир принялся кричать на Венгерца, а тот подначивал вампира с башни, что, если он желает вернуть свои пелены, пускай залезет на башню и сам заберет их. Вампир принялся карабкаться на башню, но Венгерец соскочил с лестницы, отрубил ему заступом голову и тем покончил дело[129].
Однако этот непоседливый покойник был никаким не вампиром, а всего лишь ревенантом! В самом деле, нигде же не говорится, что от его визитов кто-то умер, как отсутствуют малейшие намеки на то, что он сосал кровь у живых. И все же его называли вампиром, это доказывает, что первоначально термином «вампир» именовали ревенантов и только позже его начали употреблять его применительно к кровососам. Автор вышеприведенного отчета истолковывает домогательства покойника в русле слухов, которые вот уже несколько десятилетий как распространялись по Европе и тем самым внесли свою лепту в становление вампирского мифа. В сущности, ревенант из деревни Либава близок к тому, кого рыцарь Гильом Лаудун, если верить Вальтеру Мапу, отправил ad patres, т. е. к праотцам.
Нам следует внимательнее изучить ранее сделанные переводы документов из Центральной и Южной Европы, поскольку они нередко «тенденциозны» в том смысле, что славянские термины, коими обозначались ревенанты, систематически передавались словом «вампир». Я немало поразился, обнаружив, что подобное происходит и по сей день — например, в книге Бориса Рыбакова о язычестве древних славян[130]. Помилуйте!
Настоящий вампир — это нечто намного большее, чем убиенный или утопленник, чей труп пронзили колом! В то же время известны и другие «визитеры», которые, несомненно, представляют собой вампиров. В 137-м из «Иудейских писем», изданных в 1738 г., рассказывается о вампире-визитере, и мы можем ясно видеть отличие от описанных выше событий в Либаве:
Дело происходило в Венгрии. В начале сентября, в деревне Кизилова, отстоящей от Градиша на три дня пути, умер шестидесятидвухлетний старик. Через три дня после погребения явился он своему сыну и попросил у него есть. Сын исполнил желание отца, и он исчез. На другой же день сын рассказал соседям об этом случае. В эту ночь отец не явился, но в следующую он опять явился и потребовал еды. Неизвестно, исполнил сын его желание или нет, — только на другой день нашли его мертвым в собственной постели. В тот же день внезапно заболело пять или шесть человек из деревни и все один за другим через несколько дней умерли.
Начальник деревни послал об этом известие в Белградский суд, откуда отправлены были в деревню два чиновника для исследования дела. Королевский офицер, который и сообщил известие об этом, отправился туда же, любопытствуя фактом, о котором ему так часто приходилось слышать. Вскрыли гроба всех, которые умерли за шесть недель перед сим, и доходят до гроба того старика. Открыли гроб и нашли: глаза открыты, цвет лица свежий, естественное дыхание, но неподвижен, как мертвый. Из этого заключили, что он вампир. Судья велел приткнуть его в сердце колом, потом, разложивши погребальный костер, труп сожгли. Никаких признаков вампиризма ни у трупа сына, ни у других трупов не нашли[131].
Два этих нарратива (о событиях в Либаве и в Кизилове) предоставили значительную часть фактуры современному мифу о вампире. Отголоски первого мы находим у Шеридана Ле Фаню в «Кармилле», тогда как второй нарратив — и, безусловно, в сочетании еще с одним, уже третьим по счету аналогичным свидетельством, — вдохновил А. К. Толстого на готический рассказ «Семья вурдалака». Это третье свидетельство рассказывает вот о чем: линейный солдат, бывший на постое в доме венгерского крестьянина, однажды видит, как за общий стол усаживается какой-то незнакомый ему человек, что явно наводит ужас на всех членов семейства. На следующий день хозяин дома умирает, а солдат спрашивает у семейства, кто же был тот незнакомец, и ему отвечают, что это отец новопреставленного, умерший и погребенный более десяти лет тому назад. Именно он уселся за стол рядом с хозяином дома, став предвестием и причиной его смерти. Солдат обо всем рассказывает в полку, слухи доходят до командира графа де Кабрера, и тот выезжает на место происшествия вместе с полковым хирургом, дознавателем и несколькими другими офицерами. Выслушав показания свидетелей, граф велит выкопать труп отца хозяина дома из могилы, «и умершего нашли в таком состоянии, как будто он только что умер, — с лицом свежим, как у живого». Ему отрубили голову, а потом снова закопали в могилу. Толстой у себя в рассказе заменил графа Кабрера маркизом д’Юрфе, а восставший мертвец, именуемый в рассказе старым Горчей, возвратившись, усаживается за стол со своей семьей, хотя не берет в рот и крошки хлеба, а ночью нападает на своего внучка.
В повести «Вампир» у Джона Полидори главный герой Обри знакомится с молодой гречанкой по имени Ианфа, и та рассказывает ему о событии, которое причинило ее семейству огромное горе.
И часто, когда она рассказывала о живом вампире, который подолгу пребывал в кругу родных и друзей, каждый год вынужденный питаться кровью красивых женщин, чтобы еще на несколько месяцев продлить себе жизнь, Обри холодел от ужаса, хотя и пытался высмеять наивную веру девушки в страшные сказки. Ианфа, возражая, называла имена стариков, которые в конце концов обнаруживали в своем окружении вампира после того, как их родственники и дети были найдены мертвыми с отметиной дьявольского укуса[132].
Этот вампир еще не до конца овладел мастерством сосать кровь у живых. На самом деле за этими погубительными монстрами стоит древняя традиция.
О подобном создании еще в 217 г. н. э. было известно Флавию Филострату: в жизнеописании Аполлония Тианского он рассказывает, как проницательный Аполлоний изобличил эмпусу, которая залучила в свои сети его ученика Мениппа: «…эта твоя замечательная невеста — одна из эмпус, коих многие полагают ламиями и упырями, они и влюбляются, и любострастию привержены, а еще пуще любят человечье мясо — потому-то и завлекают в любострастные сети тех, кого желают сожрать без любви и жалости». Здесь нам на память сейчас же приходит Кармилла. Как ни упиралась изобличенная прожорливая тварь, неумолимый Аполлоний заставляет ее признать, что «она и вправду эмпуса и хотела откормить Мениппа удовольствиями себе в пищу, ибо в обычае у нее выбирать в пищу прекрасные и юные тела ради их здоровой крови»[133]. Однако эмпуса — вовсе не существо, когда-то жившее, а потом умершее, она по своей природе демон. Вполне возможно, однако, что в ходе дальнейших пересказов истории об эмпусе вампиров наделили некоторыми из присущих ей свойствами.
Впервые изголодавшиеся мертвецы явили себя миру ближе к XI в. «Повесть временных лет» сообщает о странном событии, которое в 1092 г. напугало жителей украинского селения Полоцк. Хотя это событие описано в списках «Повести», где сохранен полный текст оригинала, только в одном из них, в Радзивилловском списке (летописи) XV в., есть замечание, отсутствующее в других (см. выделенный текст в приведенной ниже выдержке).
В год 6600 (1092). Предивное чудо явилось в Полоцке в наваждении: ночью стоял топот, что-то стонало на улице, рыскали бесы, как люди. Если кто выходил из дома, чтобы посмотреть, тотчас невидимо уязвляем бывал бесами язвою и оттого умирал, и никто не осмеливался выходить из дома. Затем начали и днем являться на конях, а не было их видно самих, но видны были коней их копыта; и уязвляли так они людей в Полоцке и в его области, потому люди и говорили, что это мертвецы бьют полочан[134].
В написанном на церковнославянском языке оригинале убивавшая половчан сила обозначена словом «навье»[135] (греч. nekroi — «мертвецы»). Переписчики не решаются назвать их мертвецами, но по филологическим соображениям и исходя из контекста мы можем установить, что речь ведется именно о мертвецах. Слово «навьи» употреблялось достаточно редко и, очевидно, считалось нелитературным; возможно, по этой причине оно было выброшено переписчиком Лаврентьевского списка, где также употреблено слово «наваждение», указывающее, что событие произошло «не в воображении, а наяву». Иными словами, описанное в «Повести временных лет» событие имело место в действительности, а не в чьем-то воображении, и ревенанты (мертвяки), несомненно, перебили множество людей. Заметим попутно, что эти оголодавшие мертвецы как раз и составляют невидимую кавалькаду той самой Дикой (Адской) охоты[136], и явились они верхом на конях, от коих видны лишь следы копыт.
Приведем еще свидетельства, на сей раз скандинавского происхождения, оставленные датским историком Саксоном Грамматиком в «Деяниях данов» (Gesta Danorum, начало XIII в.) и в «Саге об Эгиле и Асмунде убийце воителей»[137], где в ярких красках описан терзающий мертвецов голод. Асмунд и его друг Асвит в знак нерушимого братства приносят совместную клятву, что тот из них, кто переживет друга, живым последует за ним в могильный курган. Асвит умирает, сраженный болезнью, и его вместе с его конем и верным псом погребают в глубокой пещере. Во исполнение данной клятвы Асмунд отправляется за названым братом в ту пещеру. Вскоре случается так, что расхитители могил ненароком вытаскивают из могильной пещеры Асмунда, всего заляпанного мерзкой жижей и кровью, и, устрашенные его видом, бросаются врассыпную, решив, что это оживший покойник. Асмунд же кричит вслед, что им нечего бояться живого человека, и когда те возвращаются, рассказывает, какое страшное испытание ему выпало вдобавок к тому, что он прозябал в пещере, обессиленный тьмой, стекающими со стен потоками грязи и одиночеством:
Кроме всего этого, я был вынужден сражаться с мертвецом, что было делом и крайне тяжелым, и весьма опасным. Желая растерзать меня своими когтями, Асвит с нечеловеческой силой напал на меня; вернувшись к жизни после того, как был прахом, он начал эту ужасную борьбу со мной… Сначала своими страшными зубами он растерзал быстроногого коня, а затем этими ужасными челюстями расправился со своей собакой. Не довольствуясь их плотью, он устремил свои хищные когти ко мне, оцарапав мою щеку и оторвав ухо… Однако эта нечисть не осталась без наказания: своим мечом я тут же отсек ему голову, а в его мерзкое тело я вогнал кол[138].
Давайте хорошенько уясним себе сведения, которые содержатся в последнем предложении, поскольку они еще не раз встретятся нам. Обычай отсекать покойнику голову подтверждается археологическими находками, а применение деревянного кола, чтобы надежно «прибить» к могиле ревенанта, имеет под собой основанием древние скандинавские законы, где это указание содержится в дословном виде: «хоронить под колом» (stauretja lik). Отрывок из «Саги об Эйрике Рыжем» не только описывает проделки ожившего мертвеца, но и уточняет, какие предосторожности следует против него принять:
В Гренландии, с тех пор как туда пришло христианство, существовал обычай хоронить людей в неосвященной земле в усадьбе, где они умерли. В землю над грудью покойника вбивали столб, а потом, когда приезжал священник, столб вытаскивали из земли, в дыру от столба вливали святую воду и совершали отпевание, хотя бы это и было спустя много времени[139].
Этот кол, получивший всемирную известность стараниями романистов и кинематографа, в прошлые времена использовался как народное средство надежно пригвоздить к земле опасного покойника — каковыми считали умерших подозрительной смертью, — и около 1007 г. видный правовед XI в. Бурхард, епископ Вормсский, в посвященном церковному праву Декрете осудил женщин, которые следуют этому обычаю, как он утверждал, «по наущению дьявола»: «Если какой-то ребенок умирает некрещеным, то эти женщины забирают его труп, уносят его куда-то в укромное место и там насаживают на кол. Они говорят, что если этого не сделать, то ребенок восстанет из мертвых и причинит много вреда». И добавил: «Если какая-то женщина должна родить, но никак не может этого сделать и умирает от родовых мук, то мать и дитя хоронят в одной могиле, колом прибивая их к земле»[140]. За этим обычаем стоит поверье, что умершие мать и ребенок могут превратиться во враждебных человеку существ и это повлечет за собой новые смерти, — иными словами, они поведут себя в точности как вампиры до собственно кровопийства или как вредоносные мертвецы, которых мы рассматриваем в этой главе.
Король и смерть. Из цикла «Пляска смерти». Гравюра. Ганс Гольбейн мл., 1524–1526.
Rijksmuseum
Судя по косвенным свидетельствам, бытовало поверье, что мертвецы могли принимать пищу и жадно поглощать ее. В Средневековье применялся следующий способ доказательства вины в убийстве: предполагаемого убийцу связывали по рукам и ногам вместе с убитой жертвой. Если он действительно был виновен, жертва пожирала его, и приводился случай, когда убиенный отгрыз своему убийце нос и губы[141]. Греки и турки думали, что бруколаки едят по ночам и что доказательства тому можно увидеть, если раскопать их могилы: кожа их будет здорового цвета, а если вскрыть тело, из него польется свежая кровь.
Народные сказки, что заметно даже при беглом взгляде, тоже содержат представления об изголодавшихся вампирах, и на их сюжеты оказали сильное воздействие исторические сведения, что вполне ожидаемо, поскольку сказочные истории располагаются на стыке мифа и реальности. В одной цыганской сказке король замечает, что по ночам его съестные припасы таинственным образом убывают, словно кто-то подъедает их, и велит своим троим сыновьям сторожить их. Двое старших ничего такого не замечают, зато третьему удается выследить виновника потравы: молодая женщина сбрасывает могильный саван, перекувыркивается в воздухе, и в тот же миг ее зубы делаются широкими как лопаты, ногти загибаются серпами, и она начинает жадно пожирать все съестное, какое только попадается ей под руку. В этой сказке вампир фактически сохраняет за собой свойство прожорливого монстра, но пока что пищу ему составляет съестное, а не кровь. Кроме того, смысловой оттенок «оголодавший, прожорливый» придают образу вампира и народные сказки из областей восточнее Рейна. В них мы находим таких персонажей, как нахцерер[142] (Nachzehren, от немецкого глагола zehren — «поглощать, кормиться») и гиральс (Gierhals), где корень Gier означает «жадность», в буквальном переводе — «прожорливая (жадная) глотка». Также встречается гирфрасс[143], (Gierfrass), от глагола fressen, что буквально означает «поедать со звериной жадностью»[144].
Персонаж германских преданий о вампирах нойнтётер (нем. Neuntöter — «девятерной убийца») — оживший мертвец, которому отмерено злобности ровно для того, чтобы убить девятерых близких ему людей. Согласно верованиям, он желает забрать к себе в могилу тех, к кому при жизни испытывал особенную симпатию; другой вариант — его погребение сопровождалось событием, которое считалось дурной приметой: кошка по недосмотру перепрыгнула через его мертвое тело; его глаза никак не желали закрываться; женщина, которая укладывала его в гроб, случайно мазнула его по губам кончиком повязанного на ее голове платка и прочее подобное. Понятно, что наши предки по-своему объясняли его злодейства, — например, говорили, что из-за сильной привязанности к своему семейству он желал, чтобы они и за гробовой доской находились рядом с ним. Этот мотив всплывает у Шеридана Ле Фаню, правда, об узах родства речи не идет. Скорее, об узах дружбы — Кармилла жаждет, чтобы Лора была рядом с ней и в загробном мире. «Ты будешь моей», — заявляет она своей несчастной жертве.
Вероятно, самым ранним свидетельством о нойнтётере следует считать газетную статью от 31 июля 1725 г., которую Михаэль Ранфт включил в свой «Трактат о Жующих и Чавкающих в Гробах Мертвецах, который раскрывает истинную Природу сих Венгерских Вампиров и Кровососов». На этот раз ревенант совершенно перевоплотился в вампира.
Спустя 10 недель после того, как в деревне Кисолова, в Рамском районе, подданный по имени Петер Плогойовиц испустил дух и был предан земле по Ратскому [т. е. сербскому] обряду, стало известно, что в указанной деревне Кисолова за 8 дней 9 особ, как старые, так и молодые, также умерли после тяжкой 24-часовой болезни, и что они, будучи живы, однако лежа на смертном одре, заявляли во всеуслышание, что помянутый Петер Плогойовиц, умерший 10 неделями ранее, приходил к ним во сне, ложился на них и [сдавливал им горло] таким образом, что они поневоле лишались дыхания.
…[Жители деревни] были весьма обеспокоены и укрепились еще больше в таковой (вере), поскольку жена упокоившегося Петера, каковая ранее заявляла, что муж приходил к ней и требовал свои опанки или букв. башмаки, ушла из деревни Кисолова в другую, и поскольку у подобных особ (каковых именуют они вампирами) имеются различные знаки, а именно тело их не тлеет… Подданные единодушно постановили вскрыть могилу Петера Плогойовица и удостовериться, будут ли найдены на нем помянутые знаки, с каковой целью явились ко мне [имперскому провизору в Градиском районе Венгрии]; и здесь с указаниями на вышеприведенное происшествие просили вместе с местным попом… участвовать в досмотре, на что сперва я сказал, что о таковом факте должно быть прежде послано нижайшее и почтительнейшее уведомление в достопочт. Администрацию, дабы вынесено было ее высочайшее Постановление, однако же они никоим образом не желали то исполнить и вместо того дали сей краткий ответ: Я волен поступать, как мне пожелается, однако же если не позволю им досмотр и не предоставлю юридическое позволение поступить с телом согласно их обычаю, принуждены они будут бросить свои дома и имущество; ибо до получения всемилостивой резолюции из Белграда вся деревня (что ранее происходило в турецкие времена) приведется к уничтожению таковым злым духом…[145]
Коротко говоря, могилу все-таки раскопали, и провизор, осмотревший вместе с попом труп, отмечает: «…во рту его я не без удивления заметил некоторое количество свежей крови, каковую, по общему показанию, он [Петер Плогойовиц] высосал из убитых». Тем временем жители Кисоловы заострили кол и вонзили его в сердце трупа. «И наконец все тело, по их обычаю, было сожжено и обращено в прах, о чем и доношу… <…> Администрации с нижайшей и покорнейшей просьбой: ежели совершена была ошибка, то повинен в ней не я, но чернь, что пребывала вне себя от страха».
Итак, Петер Плогойовиц оказался нойнтётером, душителем, и вампиром в одном лице, откуда отчетливо видно, что вампиризм предполагает нечто большее, чем просто кровопийство у живых. Более чем вероятно, что среди бесчинств монстра народные верования сильнее всего выпячивали его роль как кровопийцы по причине находок, сделанных при эксгумации трупа, а именно — свежей крови, обнаруженной в могиле и во рту трупа, а также засочившейся из тела, когда его пронзили колом. Мы же отметим, что этот Плогойовиц замышлял побыстрее извести остальных жителей деревни — в точности как описанный Вальтером Мапом ревенант, чью голову раскроил напополам рыцарь Гильом Лаудун, — и, мало того, намеревался вершить свое черное дело и в других местах, для чего, собственно, и требовал себе свои опанки. Перед нами уникальный случай странствующего ревенанта. Тот факт, что Плогойовиц всем телом укладывался на спящих, позволяет протянуть ниточку к инкубам из средневековых верований и к демону ночных кошмаров, к тому же он неоднократно повторяется в современном мифе, где жертва вампира на первых порах испытывает сильное удушье, а уже потом начинает чахнуть. Исследователи обратили внимание и на то, что к женщинам чаще всего являются вампиры-мужчины, а к мужчинам, соответственно, — вампиры-женщины.
До самого XIX в. европейские поверья толковали о «духе», который наваливался на путников, когда те проходили возле особенных мест — кладбищ, перекрестков дорог, развалин заброшенных часовен, лесов, болот. Эти существа взгромождались человеку на спину и принуджали его тащить себя на изрядные расстояния, а оставляли в покое, только когда тот приходил домой. Чаще всего предполагали, что такой «дух» — мертвец, однако никаких объяснений его поступкам не приводилось. Из всего этого можно заключить, что, потаскав на спине этого appesart[146] (духа-давителя), жертва совершенно выбивалась из сил, как если бы вампир высосал из нее все жизненные соки, и находилась на волосок от смерти.
По всей вероятности, appesart — это чистой воды порождение страха, который охватывал человека в местах, некогда называвшихся «сомнительными» (loca incerta), например в лесу, служившем прибежищем пропащим душам, если он ненароком ступал по земле, не подозревая, что в ней кто-то захоронен, и пр. Около 50 г. н. э. греческий писатель Ксенофонт Эфесский рассказал о случае, когда девочка оказалась возле свежей могилы какого-то человека. И вдруг из могилы появилось нечто и попыталось ее остановить, а та вскрикнула и мгновенно исчезла[147]. Иероним Кардан рассказывает, как один миланец, возвращавшийся домой в три часа утра, пытался убежать от преследовавшего его ревенанта, но мертвец схватил его, поверг наземь, и между ними завязалась потасовка. Миланец спасся только благодаря вмешательству случайного прохожего, однако по прошествии восьми дней скончался[148]. Приведенные рассказы дают нам архетип существа, называемого appesart, — это злонамеренный ходячий покойник, не упускающий случая напасть на живых.
Людям древности ночной кошмар представлялся данностью, к которой они относили множество сущностей: двойника ведьмы, которая посещает спящих и усаживается им на грудь; давящего тяжестью духа (мара); духа-топтуна и даже ожившего мертвеца[149]. Ночной кошмар и appesart имеют тесную взаимосвязь, а различаются тем, что первый нападает на спящих, тогда как второй выбирает себе в жертвы бодрствующих путников и прохожих. Ночной кошмар душит спящих, тяжело наваливаясь на них — как в случае с сапожником, который совершил самоубийство в 1591 г., — и даже пьет у живых кровь[150].
С конца XVI в. и вплоть по XVIII в. вампир действовал так же, как ночной кошмар, удушая своих жертв, однако эта деталь утонула в бурном потоке информации о бесчинствах и жестоких выходках вампира, и в конце концов мы вообще перестали воспринимать ее. Здесь мы снова убеждаемся, что необходимо провести стратиграфическое исследование вампира, поскольку оно единственное позволит понять, каким образом формировался наш современный миф, в котором то и дело всплывает понятие ночной кошмар. Когда вампир сосет у своей жертвы кровь, у той возникает такое же ощущение удушья, как при ночном кошмаре. Более того, укушенный вампиром человек наутро почти всегда теряется в сомнениях, не стал ли он жертвой ночного кошмара. Вспомним, что, когда доктор Сьюард обещает Люси Вестенра, которая боится уснуть, охранять ночной сон, он успокаивает ее: «Я обещаю вам, что как только замечу какие-либо признаки кошмара [страшного сна], немедленно разбужу вас». Более того, несколькими днями раньше Люси доверяет личному дневнику рассказ о своих ночных страданиях:
Я пыталась бодрствовать, но, видимо, все-таки задремала, потому в полночь проснулась от боя часов. Что-то как будто скреблось в окно, слышалось хлопанье крыльев, я старалась не обращать на это внимания и больше ничего не помню — наверное, заснула. Опять снились кошмары, но, к сожалению, совершенно не помню какие. Сегодня утром я совсем без сил. Лицо бледное, как у призрака. Болит шея. Видимо, что-то случилось с легкими — не хватает воздуха[151].
Состояние Люси объясняется тем, что в эту ночь ее снова посетил граф Дракула и уже в четвертый раз сосал у нее кровь.
Английский психоаналитик Эрнст Янг уже отметил разительное сходство между вампиром и ночным кошмаром, и его мысль хорошо иллюстрируют персонажи чешской мифологии мора и немецкой альп — ночные демоны, которые душат и мучают спящих, наваливаясь им на грудь. Если расширить поле нашего исследования, то аналогичное понятие мы обнаружим в лапландской мифологии — лудак; в малайской — молонг, в индокитайской — пенанггалан.
Трое военных хирургов австрийской армии 7 января 1732 г. представили придворному военному совету в Вене протокол, касавшийся вредоносного ревенанта.
Жена гайдука из сербской деревни Медведжа в возрасте 20 лет заболела и на третьи сутки болезни скончалась. Через 18 суток после погребения трое военных медиков — И. Флюкингер, И. Г. Зигель и И. Ф. Баумгартен — произвели эксгумацию ее тела и обнаружили, что цвет лица у нее розовый и с румянцем, как у живого человека, и что смерть наступила в полночь от удушения, а виновником оказался сын гайдука, вампир по имени Миллое. Полностью текст протокола в переводе приводится в приложении 3. В старинных текстах, где описываются преступления вампиров, указывают, что эти создания душат своих жертв, и эта их особенность, сохранившись до наших дней, находит отражение в литературном жанре фэнтези. У жертвы вампира возникает сильное ощущение, что ее душат. Крестьяне обнаруживали, что односельчанин превратился в вампира, раскопав его могилу. Труп плавал в крови, на дюйм заполнявшей могильную яму, однако в те времена его роли кровососа еще только предстояло разрастись до нынешних масштабов. Таким образом, душитель уже тогда был вампиром, даже если не всегда таковым назывался.
Карл Фердинанд фон Шерц приводит хороший пример тому в своей «Посмертной магии» (Magia Posthuma)[152], откуда его позаимствовал Дом Кальме. В одной деревне умерла женщина, и ее похоронили, совершив над ней положенный церковный обряд, — важная подробность, доказывающая, что от христианских мер никакого толка не было. И что же?
Спустя четыре дня после ее погребения жители деревни слышали большой шум и многие видели привидение, которое являлось то собакой, то в образе человека и мучило людей, душило их за горло и давило на живот, пока они не начинали задыхаться; иным так и вовсе переламывало все тело и доводило до крайнего изнеможения; от этих мучений люди бледнели, на глазах худели и совершенно обессилевали. Привидение нападало даже на животных, а коров после его нападений находили без сил валяющимися на земле и полумертвыми.
К. Ф. фон Шерц не уточняет, каким образом жители деревни избавили себя от этой напасти, беспокоившей их на протяжении нескольких месяцев. Зато берется обсуждать, имеют ли люди право дотла сжигать такого рода зловредных ревенантов.
Давайте возьмем на заметку метаморфозы вышеупомянутой душительницы. Кстати, они не так уж редки в литературе интересующего нас сорта, и можно не сомневаться, что именно эти метаморфозы побудили Брэма Стокера заронить у читателя сомнение в истинной природе летучей мыши, вившейся у окна несчастной Люси Вестенра.
Легко заметить, что душители частенько ведут себя так же, как дух-душитель appesart, что и демонстрирует нижеследующий исторический анекдот.
Некий сапожник, живший в одном из главных городов Силезии, утром в пятницу, 20 сентября года 1591, в дальней части дома… перерезал себе горло сапожным ножом. Его семья, желая скрыть непотребство этого события и избежать позора для вдовы, сообщила, что он умер от апоплексии и… были устроены достойные похороны с надгробной проповедью и прочими церемониями… <…> Не прошло и шести недель, как поползли слухи, что он умер не от болезни, но насильственно наложил на себя руки». К этому прибавился еще другой слух: что призрак в точном образе и одеянии покойного ужасал спящих «чудовищными видениями, а тех, кто просыпался, колотил, тянул или давил, ложась на них всей своей тяжестью». Родственники покойного всячески препятствовали его эксгумации, жаловались властям на несправедливость вздорных слухов и грозились судом, а мертвец тем временем продолжал являться у постелей спящих, «это ужасное видение то возникало у их постелей, то бросалось на середину постели, ложилось рядом со спящими, душило их тягостно и так колотило и щипало, что наутро на различных частях их тел видны были не одни лишь синяки, но и явственные отпечатки пальцев», державшиеся по нескольку часов. «Магистрат так проникся… постоянными жалобами [горожан], что было решено, с согласия Президента, выкопать тело. Покойник пролежал в земле почти восемь месяцев, то есть с 22 сентября 1591 до 18 апреля 1592 года… [однако] тело оказалось целым, ничуть не разложилось и не имело дурного запаха, помимо могильной плесени. Одежда не расползлась, суставы были гибки и подвижны, как у живых, кожа отличалась дряблостью, но вместо нее начала появляться новая». Спустя сутки тело снова захоронили, но теперь уже на позорном месте [под виселицей]. «Однако все было напрасно, и явления его продолжались своим чередом, и теперь он не жалел даже собственную семью». 7 мая 1592 г. труп снова выкопали, отсекли ему голову, руки и ноги, «затем разрезали спину и вытащили сердце, которое оказалось таким же свежим и нетронутым, как у только что зарезанного теленка». Потом сложили костер из семи вязанок дров и дотла сожгли останки. На ночь у праха выставили стражу, «дабы никто не смог [стащить его и] воспользоваться им в зловредных целях». На следующий день прах собрали в мешок и бросили в реку, «после чего Призрак более не появлялся[153].
Самое сильное впечатление на наших предков производили доносившиеся из чьих-нибудь могил звуки чавканья[154], словно захороненный покойник что-то жадно поедает, лежа в своем гробу. Дом Кальме в свое время дал нам одно из определений вампира, и вышеприведенная особенность очень сродни, если не сказать точь-в-точь повторяет приведенную у Кальме дефиницию: «…говорят, что вампира терзает своего рода голод, толкающий его поедать погребальные покровы, какие только он найдет рядом с собой»[155]. Латинские тексты называют такого мертвеца безоценочным термином manducator, просто констатируя данное явление. Зато в немецком языке употребляется куда более говорящее название нахцерер — «тот, кто убивает, поедая что-либо». Корпус исторических источников, где упоминается эта особенность мертвецов, охватывает период XV–XIX вв., мы же ввиду ограниченности места приведем здесь лишь несколько показательных примеров. Оговоримся для начала, что жующий мертвец представляет собой пассивного вампира, поскольку не покидает места своего погребения. Скорее он с расстояния насылает смерть посредством симпатической магии: пока он поедает свой саван, близкие ему при жизни люди чахнут и истаивают.
Первое свидетельство на этот счет исходит от Якоба Шпренгера и инквизитора Генрикуса Инститора, которые в последней четверти XV в. составили руководство по преследованию ведьм и искоренению ведовства.
…Один из нас, инквизиторов, нашел селение, которое, вследствие высокой смертности среди населения, почти вымерло. Там ходила молва, что одна похороненная женщина постепенно проглатывала свой саван в гробу и что чума до тех пор не прекратится, пока женщина эта полностью не проглотит савана. После совещания местных властей могила женщины была разрыта. Присутствующие увидели, что уже почти половина савана была проглочена трупом. Когда староста это увидел, он вытащил, в возбуждении, меч, отрубил трупу голову и выбросил ее из могилы, после чего чума тотчас же прекратилась[156].
Именно эта специфическая покойница — жевательница — передала следующим столетиям представления о первоначальной сущности вампира. Вампиризм почти всегда связывали с эпидемией чумы, хотя люди тех времен не имели о термине «эпидемия» никакого понятия. Наши предки относили любые необъяснимые смерти на счет необычных покойников, и между прочим, такой обычай существовал еще в Древнем Риме: как рассказывает в «Фастах» Овидий, на время долгих войн паренталии — благочестный обряд почитания отцов — были позабыты, и это повлекло за собой последствия столь ужасные, что римляне поспешили возобновить этот обряд[157]. Вероятнее всего, представленный выше отчет инквизиторов не был первым в своем роде описанием подобного события. В самом деле, согласно Чешской хронике католического священника Венцеслава Гаека из Либочан, восходящей к хронике от примерно 1370 г., написанной аббатом бенедиктинского монастыря в Опатовице над Лабой Яном Неплахом, случай жующей покойницы был выявлен в польской деревне Левин Клодзски. Если Неплах в изложении событий не употребляет слова «ведьма», то Гаек легко это делает:
В 1345 году в городке Левин случилась ужасная история. Был там гончар, по имени Душач, у него имелась жена, каковую звали Бродке и каковая была преисполнена дьявольского колдовства. Когда о том стало известно, призвали священника, дабы покончить с сими зловредными деяниями. И поскольку случилось то неожиданно, когда сбирала она своих духов, умерла она внезапной смертью. Никто не мог сказать, была ли она умерщвлена духами либо умерла по иной причине. Посему похоронили ее не как благочестивую христианку, но на распутье. Вскоре узнали, однако же, что она принялась ходить, и приходила к пастухам в поле, и принимала всевозможные животные формы, и страшила пастухов, и распугивала скотину, и причиняла много беспокойства. Иногда видели, как она в своем обличии, точно при жизни, являлась в городок Левин и в деревни, входила в дома жителей в разных образах, говорила с ними и пугала их, а иных лишила даже жизни. Собрались тогда горожане и крестьяне и выкопали тело при посредстве одного умелого человека; тогда увидали собравшиеся люди, что она поглотила половину покрова, каковой был у нее на голове, и он был весь окровавлен, когда вытащили его у нее из глотки. И потому решили вбить ей между грудями железный кол, и вскоре потекла ее кровь, словно при жизни и не иначе как из коровы, что поразило всех; после же ее снова зарыли. Но спустя недолгое время она вновь стала показываться, причем еще чаще, нежели прежде, страшила и убивала людей и прыгала ногами по трупам. Посему выкопал ее тот же человек и обнаружил, что она выдернула кол из тела и держит его в руках. После сожгли ее вместе с колом и пепел захоронили в могиле. Когда пришли через несколько дней поглядеть на то место, поднялся ужасающий вихрь, однако ведьма более не являлась[158].
Кремация. Иллюстрация из журнала Die Gartenlaube, 1856.
Die Gartenlaube Berlin: illustrirtes Familienblatt. Leipzig: Scherl 1856 / Bayerische Staatsbibliothek
Это полный отчет о событии, и из него следует, что означенная Бродке проявила себя особой злонравной и непокорной. Пагубная посмертная роль была ей предначертана ввиду ее занятий знахарством и весьма подозрительных обстоятельств, при которых она умерла. Мало того что она поедала свой покров, она еще выходила из могилы и разгуливала где ей вздумается. Эта Бродке соединила в себе общие для ревенантов давно известные свойства: она обладала способностью к метаморфизму, сохраняла дар речи и по своей природе относилась к мертвым. Наконец, вышеприведенный отчет не оставляет сомнений, что вогнанный в грудь трупа кол далеко не панацея и что кремация — единственный надежный способ положить конец похождениям таких, как Бродке. И все же ее история внушает нам некоторые сомнения, поскольку эта нечестивая женщина умудрилась выдернуть вбитый в нее кол, да еще вызвала «ужасающий вихрь» — а души покойников нередко принимают такую форму, — который бушевал еще довольно долго.
Мартин Лютер и тот однажды разбирал вопрос относительно веры в злонамеренных мертвецов, который был задан ему в письме, и его ответ приводится в «Застольных беседах»:
Пастор Георг Рёрер написал из Виттенберга, что в деревне умерла одна женщина и теперь, будучи погребенной, пожирает в могиле сама себя, и по этой причине все жители деревни вскоре умрут. Он умолял Мартина Лютера дать ему учительское наставление, как поступить, и тот ответил так: «Это все дьяволовы обольщение и злоба. Не будь они [жители деревни] суеверны, никакого вреда бы им не последовало, и они бы уверились, что это всего лишь дьявольское наваждение. Но коль скоро они суеверны, то и умирают все большим числом. Будь это хорошо известно людям, не стали бы они так постыдно обходиться с покойными родными в их могилах, а вместо того говорили бы: «Давай, дьявол, поди вкуси! На-ка, вот тебе что посолонее! А нас тебе не обмануть!»[159]
Несмотря на некоторую отстраненность, вышеприведенный текст доказывает, что к востоку от Рейна вера в жующих мертвецов получила распространение почти повсеместно. Теолог Лютер дает вопросу истолкование в духе учения средневековой церкви — что все это дьявольское наваждение — и искренне верит, что дело можно уладить проверенными методами экзорцизма, о чем свидетельствует упоминание соли как, предположительно, очистительного средства.
Анналы Вроцлава (Бреслау) в Силезии рассказывают, что в 1517 г. город сотрясла вспышка небывалой смертности:
С Михайлова дня по Андреев день смерть забрала нимало две тысячи человек. В этот самый промежуток времени скончался один пастух, и его похоронили в Гросс-Мохбаре; тот пастух жевал свои погребальные покровы, производя при том звук свинячьего чавканья. По каковой причине его выкопали из могилы и обнаружили у него во рту его же окровавленный саван; тогда ему отсекли заступом голову, а труп выбросили вон с кладбища, с того времени смерти в городе прекратились[160].
Представительство жующих мертвецов было бы неполным, оставь мы в стороне особенно познавательный текст, который позволит нам с достоверностью установить роль этих необычайных мертвецов в формировании мифа о вампире. Отец-иезуит Габриэль Ржачинский подтверждает, что в 1710–1720 гг. на территории царства Польского бытовало поверье о жующих мертвецах, из чего следует, что оно распространялось по всей Европе и именно оно подготовило почву для того, что позже превратилось в настоящий миф. Вот что поверяет нам отец-иезуит:
Мне приходится часто слышать от заслуживающих доверия свидетелей, что им доводилось не только обнаруживать трупы, которые длительное время не подвергались тлену, сохраняли гибкость членов и розовый цвет кожи, но также те, у которых глаза, язык и рот сохранили подвижность, трупы, заглотавшие покровы, в которых были погребены, и даже пожравшие части собственного тела (vorare partes sui corporis). А тем временем распространился слух о подобном же трупе, но тот вышел из могильного холма и бродил по перепутьям и перед домами, иногда показываясь то одному человеку, то другому, и более, чем на одного, напал, пытаясь задушить. Если дело касается мужского трупа, в народе его называют упир [upier], если женского, то упирица [upierzyca], и сказывают также, что они как будто «покрыты перьями, а в движеньях легки и проворны» (si veri sit cadaber Upier, si muliebre Upierzyca, quasi dicers plumefactum corpus, leve, agile, ad motum)[161].
Упир — таково изначальное народное прозвание вампира, так что, употребляя этот термин, автор процитированного труда указывает на связь между вампирами и жующими мертвецами, а также мертвецами-душителями. Чуть позже мы вернемся к этому названию, поскольку предложенная здесь интерпретация, уподобляющая вампира существам наподобие стиргов классической античности, на первый взгляд обескураживает. Ржачинский добавляет, что такие трупы обезглавливают, чтобы не дать им впредь нападать на живых. С 1730 г. многократно повторявшиеся случаи эксгумации трупов и осквернения могил вкупе с «актами варварства» начали вызывать у властей нарастающее беспокойство. И в том же году городские власти Альсфельда в Гессене запретили раскапывать захоронение и пронзать колом одного умершего, который, как слышалось людям, жевал и чавкал в своей могиле. В Австро-Венгрии, как мы уже видели, Мария-Терезия в 1755 г. издала рескрипт, заложивший правовые основы для запрета на посмертные расправы.
Нам уже встречались мертвецы, способные к превращению в иных существ, но, увы, никак не в летучих мышей, что бы ни рассказывал нам Брэм Стокер, который ввел их в свой роман наряду с волками и собаками. Однако на самом деле способность живых мертвецов к метаморфизму ограничивалась лишь несколькими животными. Так, в «Летописи Франкенштайна»[162] Мартин Кольбиц упоминает как заслуживающее внимания следующее событие 1605 г.:
Весной и летом здесь, в новом городе, и еще во многих других местах ночами до и после полуночи появлялся монстр, чаще всего принимавший обличье собаки, а иногда бычка. Этого зверя называют Drothe (дроте) или Rothe (роте). Он жестоко притеснял путников, следующих из Баумгартена к Франкенбергу, в местах, где лес подходит к самой дороге. Он возникал перед прохожими при свете дня и врезался в них, подобный огромному кегельному шару; он безжалостно колошматил их, и оттого теперь никто не решается ходить этой дорогой; мельник по имени Мартин Ридельн рискнул пойти тем путем, и ему досталось так люто, что от перенесенных мучительств он в три дня скончался[163].
Нас не должно сбивать с толку слово «монстр». Оно как раз и означает ревенанта, ожившего мертвеца, и такое же значение имеет его латинский эквивалент monstrum. В сказаниях народов к востоку от Рейна этого ревенанта, который всем весом набрасывается на путников, называют также ауфхоккер[164] (Aufhocker — appesart). Считалось, что его тяжесть нестерпима для человека, а после нападения жертва какое-то время испытывает страшный упадок сил и даже может умереть. Из приведенной цитаты следует, что враждебная мертвая тварь представала перед путниками в разных обличьях, в чем, однако, нет ничего нового, поскольку ревенанты-метаморфы нам известны еще по свидетельствам, датируемым примерно 1200-х гг., и на протяжении XV в. их число только множилось. Чаще всего они показывались людям в обличьях пса, козы, вороны или лошади, а иногда принимали вид огненного шара или даже пылающего куста. У каждого региона Европы сложились свои представления о метаморфозах ревенантов. В более близкие нам времена ревенанты, согласно свидетельствам, превращались также в блох, вшей и клещей — паразитов безусловно вампирического толка.
Летучая мышь — вампир. Иллюстрация из книги «Приключения в отдаленных уголках Южной Африки, включая путешествие к озеру Нгами и прогулки по Гондурасу», 1866.
Leyland, J. Adventures in the far interior of South Africa; including a journey to Lake Ngami, and rambles in Honduras. To which is appended a short treatise on the best mode of skinning and preserving Birds, Animals, etc. [With plates.]. London, Liverpool. 1866 / British Library.
Итак, мы ознакомились с вампирами, но еще не изучили их имен. И если общеизвестно, что между всяким понятием и присвоенным ему названием обязательно наличествует тесная связь, нам будет совсем не лишним пристально вглядеться в прозвания вампиров, чем мы и займемся в следующей главе.