Я весь не умру…
В наши дни разговор о жизни мертвецов у многих мог бы вызвать удивление. Для кого-то это лишь пустые бредни, для других — нечто из области мифов, тогда как для приверженцев спиритизма это реальность, познавшая свой час славы в XIX в., когда Артур Конан Дойль узрел призрак своего сына, а Виктор Гюго в своем изгнании на острове Гернси в ночь на 31 марта 1856 г. пережил откровение, в котором ему был явлен потусторонний мир. Некоторые видят в нем тайну, которую надлежит разгадать, и те, кто предпринимал подобные попытки, наплодили всевозможных организаций и наиздавали множество книг с броскими названиями вроде «Жизнь после жизни». Другие же, например писатель и философ Бернар Вебер, не без юмора воспринимали изыскания на тему смерти, о чем говорит нам его роман «Танатонавты» (1994). В древности ни один смертный не сомневался, что мертвые продолжают жить, кто в своих могилах, а кто и за их пределами. Это представление широко бытовало в Европе в XVIII в., а также по сей день живо и здравствует в Уэльсе[79]. Доказательствами тому нам служат свидетельства самого разного происхождения.
В конце XII в. английский каноник, историк и писатель Вальтер Мап (ок. 1135–1209) привел в своем сочинении «Забавы придворных» (De nugis curialium II, 13) два особенно поразительных случая.
…Один рыцарь из Малой Британии, потерявший жену и долго оплакивавший ее кончину, обнаружил ее ночью среди большой ватаги женщин в широкой, пустынной долине. Он дивится и страшится, и, видя ожившею ту, которую похоронил, не верит глазам своим и задается вопросом, не судьба ли играет с ним свои шутки. Он решает схватить ее, чтобы, если он вправду ее видит, вправду радоваться ее похищению, если же его морочит призрак, чтобы никто не попрекнул его трусостью за то, что удержал руки. Итак, он ее хватает и много лет наслаждается союзом с нею, столь же отрадным, как и прежде, и имеет от нее детей, потомство коих, доныне многочисленное, зовется сыновьями умершей. Это было бы невероятным и диковинным повреждением природы, если б не осталось несомненных свидетельств, что это правда[80].
Это событие настолько запало Вальтеру Мапу в душу, что он позже вернулся к нему и снова вкратце изложил, прибавив ряд новых подробностей: «Рассказывали, что тот рыцарь предал земле свою супругу, действительно умершую, что спустя время нашел ее снова живой и вырвал из ватаги плясуний; потом она одарила его детьми и внуками, и их род по сей день здравствует, не пресекаясь» (IV, 8).
В этой истории поражала уже сама способность покойницы двигаться и плясать, но что она умудрилась вернуться к нормальной земной жизни и даже производила потомство — в такое, мягко говоря, и вовсе с трудом верилось. Столкнувшись лицом к лицу с этой не поддающейся объяснению «реальностью», Вальтер Мап выпутывается из затруднения классической отговоркой: «Нам должно во всей его полноте принимать Промысел Божий… <…> Слово Его выше нашего разумения и неоспоримо нами». Возьмем на заметку упоминаемый у Мапа танцевальный мотив, поскольку еще не раз столкнемся с ним в самых неожиданных случаях.
Пляска мертвых. Иллюстрация для книги «Легенды ужаса». Роберт Сеймур, 1826.
Seymour, R. Legends of Terror! and Tales of the Wonderful and Wild. London: Sherwood, Gilbert, and Piper, 1826 / University of Minnesota
Мифическое сознание хваталось за такого рода свидетельства, чтобы продвигать простое объяснение, которое подкреплялось дохристианскими представлениями. Люди, которых считали умершими и погребенными, на самом деле были жертвами таинственных существ, называемых эльфами. Эти самые эльфы утаскивали человека в собственный мир, а его тело подменяли симулякром, видимостью, подобием. Ближе к середине XIII в. это объяснение подхватил Фома[81] из Кантемпре. В нижеприведенном фрагменте он упоминает не эльфов, а некую неопределимую сущность:
Юноша из известной на весь Брабант деревни Хюфэртхэн пожелал взять в жены одну девушку и попросил у ее родителей ее руки, однако те отвергли его предложение. На девицу тем временем напала сильная лихорадка, она совсем исчахла, и вскоре ее сочли мертвой. Вся деревня оплакивала ее, и колокола звонили, призывая всех и каждого молиться за упокой ее души. Тем временем ее отвергнутый жених, будучи на полпути из их деревни в другую, в наступивших сумерках услышал близ дороги стенания молодой девицы. Предприняв должные поиски, посмотрев там и здесь, он в конце концов нашел ту, что стенала, и узнал в ней свою избранницу. Тогда он спросил ее, что это она здесь поделывает, когда друзья и близкие горько оплакивают ее кончину. «Видишь человека, что ступает впереди меня? Он ведет меня за собой!» — отвечала девица. Юноша удивился таким словам, ибо никого кроме нее не видел. Выказав недюжинное мужество и предприимчивость, юноша решил сам позаботиться о девушке и спрятал ее в одном доме за окраиной деревни[82].
Юноше удается выбить у отца девицы обещание, что тот позволит ему жениться на дочери, если он приведет ее в деревню и покажет сельчанам, что они проводят бдения у гроба, в котором лежит не настоящий труп девицы, а его лжеподобие. «Тогда юноша приподнял льняной покров, и все увидели, что труп составлен из сущностей, каких никто прежде не видывал». Далее Фома сообщает читателям, что «все, кому случилось повидать созданные дьявольским промыслом симулякры человеческих тел, утверждают, что их плоть напоминает гнилую древесину, обтянутую мягкой кожей». Духовенство считало это дьявольским наваждением, каковое объяснение во времена Фомы Брабантского имело все шансы завоевать массу сторонников. Однако на деле оно несостоятельно, иначе он дал бы себе труд с самого начала сообщить, что покойную девицу уводил невесть куда невидимый дьявол.
Благодаря йоркширским преданиям, которые Вальтер Скотт описал в своих «Письмах о демонологии и колдовстве», мы располагаем фольклорно-мифическим истолкованием череды похожих событий, которые случились в рыбацком городке Норт-Берик.
Трудолюбивый человек, ткач из маленького городка, женился на красивой женщине, которая, после того как выносила двух или трех детей, к несчастью, умерла во время родов четвертого. Ребенка спасли, но мать скончалась в конвульсиях, и так как она была после смерти сильно обезображена, среди кумушек появилось мнение, что из-за беспечности тех, кому следовало ухаживать за бедной женщиной, ее унесли эльфы, и этот ужасный труп заменяет ее тело[83].
Вдовец погоревал положенное время, а после задумался о новой женитьбе, но стоило ему упомянуть об этом своем желании священнику, как во сне ему явилась первая супруга, вся в белом, точно привидение. Она сообщила, что ее против желания захватили «добрые соседи» — такой эвфемизм широко употреблялся для обозначения эльфов и гоблинов, — и объяснила ему, как вызволить ее из плена. Увы и ах! Ткач не осмелился сделать, как она просила, а вместо того последовал совету священника и женился во второй раз. Его первая супруга так и осталась узницей Эльфляндии, как называли страну, населенную потусторонними существами, которые похищали людей. Такое же поверье мы обнаруживаем в меморатах родом из Дании, разве что Эльфляндия там носит название Эллехой (Ellehøj) — «холм эльфов».
Здесь начинается наше знакомство с темой похищения и переноса умершего в потусторонний мир — так в мифическом сознании отображается тот факт, что умершие и за гробом продолжают жить. Таким манером нам усиленно подсовывают мысль, что верования или поверья имеют под собой реальную почву. Еще в XIV в. Жак Фурнье, в 1318–1325 гг. занимавший пост главного инквизитора Памье (в департаменте Арьеж на юге Франции), вел регистр, куда заносились протоколы слушаний по делу о катарской ереси, — вот где золотая жила для всех, кого интересуют народные верования на тему смерти. Вот как обобщает сведения из этих протоколов историк Эммануэль Ле Руа Ладюри: «…покойники мерзнут. По ночам они заходят погреться в дома, где есть большой запас дров. Они зажигают в очаге ночной огонь, взяв уголья, прикрытые хозяевами перед тем, как лечь спать. Покойники не едят, но пьют вино, причем лучшее»[84]. На самом деле из всего корпуса располагаемых нами сведений напрашивается вывод, что покойники занимались примерно теми же делами, что и живые. Они посещали церковные службы, которые проводили умершие священники; устраивали пляски на кладбищах; по-прежнему питали любовь к родным и друзьям, а врагов, как и при жизни, ненавидели; они оберегали свое имущество, удушали или выбивали глаз тем, кто осквернял их могилы[85]; приходили и уходили когда вздумается; давали о себе знать своей родне через избранных посредников — в Арьеже их называли армье, в других местах колдунами — и, мало того, возобновляли занятия своим ремеслом, как один бретонский пекарь: после смерти он завел обыкновение являться в пекарню и замешивать тесто в подспорье свой вдове и поварятам, чем, однако, сильно смущал всю деревню, пока сельчане не нашли способ положить конец его хождениям туда-сюда.
Они отправились на погост, где похоронили его, и, когда вынули его тело из могилы, оказалось, что ноги трупа по самые ляжки заляпаны грязью, — точно в таком виде он разгуливал по улицам, чему они сами были свидетелями. А поскольку он, наряду с работниками своей пекарни, тоже замешивал тесто, руки у него были все в муке. Увидя такое дело, сельчане быстренько снова зарыли его в могилу, однако он немедленно вылез наружу, как проделывал это множество раз, и причинил много зла и вреда присутствовавшей при этом честной публике. Тогда его решили снова вернуть в могилу, но прежде предусмотрительно переломали ему ноги. И с тех пор он больше никому не попадался на глаза[86].
В противоположность укоренившимся представлениям изгои и отщепенцы — которых мы рассмотрели в главе 2 — не единственные обладают свойством обращаться в жутких ревенантов и сеять ужас среди живых. Вот что рассказывает нам Дом Кальме:
В Варшаве священник заказал уздечку для своей лошади, но отдал Богу душу еще раньше, чем шорник изготовил ее. А поскольку был он одним из тех, кого в Польше зовут вампирами, он восстал из могилы как был в священническом погребальном облачении, вывел из стойла свою лошадь, вскочил на нее и на глазах у всего варшавского люда отправился в мастерскую шорника, где застал только его жену. Насмерть перепуганная женщина поспешила позвать мужа, тот пришел и на вопрос священника, где заказанная уздечка, возразил: «Но вы же мертвы, отче». На что священник ответил: «Сейчас я тебе покажу, какой я мертвый» — и отвесил шорнику удар такой неимоверной силы, что бедняга вскорости скончался; а священник вернулся в свою могилу[87].
В 1736 г. Тарзандер отмечал, что «в Силезии, а если точнее, в деревне Хоцеплоц, мертвецы, как рассказывают, частенько выходят из могил, вкушают пищу и вино со своими домочадцами и даже вступают в половые отношения со своими супругами. Когда путникам случается проезжать через деревню в то самое время, когда эти покойники восстают из гробов, последние гонятся за ними и, догнав, опрокидывают на спину»[88].
Человек в доспехах сталкивается с призраком и скелетом. Акватинта. Автор и год создания неизвестны.
Wellcome Collection
Одним словом, усопшим не всегда удавалось порвать узы, соединявшие их с прошлой жизнью. О чем, несомненно, знали их близкие, недаром же вплоть до XIX в. чуть ли не по всей Европе бытовал обычай в определенные вечера на всю ночь оставлять на столе еду и горящие светильники, поскольку все прекрасно знали, что покойные предки посетят свои бывшие жилища, зайдут погреться у очага, и по этой причине их живые домочадцы предусмотрительно перевертывали вверх ногами подставки под горшки, чтобы дорогие покойники случайно не обожглись о них. Особенную ясность в это поверье вносят свидетельства, собранные век спустя в Швейцарии Йозефом Мюллером[89].
У южных славян, особенно в Полесье (Черной Руси[90]) бытовало поверье о духе-любовнике[91] — обычно это был мертвец, принявший облик вампира или летающего змея. Множество сказок повествуют о том, как покойный муж по ночам навещал свою жену (вдовицу). А его теща, заслышав среди ночи, что дочь с кем-то перешептывается и целуется-милуется, заглядывает к той в комнату и видит, что в постели с дочерью лежит не кто иной, как покойный зять, вот только у него вместо ног деревянные башмаки[92]. Согласно сербским поверьям, вампир мог по ночам навещать свою супругу, не причиняя той никакого вреда. И мог вступать с ней в половую связь, отчего у нее мог родиться ребенок, но такой ребенок рождался без костей и вскоре умирал. Свидетельства в пользу этого поверья уходят корнями в XVIII в. Приведем типические мотивы, из которых складывалась сюжетная канва подобных сказок: у молодой женщины умирает муж; соседи замечают, что по ночам ее посещает огненный змей, в другом варианте ее родители слышат, как она у себя в комнате по ночам с кем-то говорит; она начинает бледнеть, худеть и чахнуть; покойный супруг приносит ей подарки, и те превращаются в овечий или лошадиный помет; родители предпринимают шаги, чтобы изгнать этого демона.
В Польше, согласно поверьям, женщин соблазнял своим пронизывающим взглядом летавец (latawiec), после чего они начинали хиреть и вскоре умирали. У болгар мотив брака молодой девушки со змеем часто употреблялся в качестве метафоры ее смерти, а белорусские поверья говорят, что змей-любовник высасывал у своих избранниц кровь. В Румынии духа-любовника называли збуратор (збурэтор, рум. zburător), и обычно считалось, что видом он напоминает высокого молодого человека, очень худого и хрупкого, наделенного многими чертами вампира. Этот нечистый дух (демон) ночью пробирался в дома через печную трубу и посещал снедаемых любовным томлением женщин. Наутро у них на теле были видны следы этих ночных визитов — синяки, следы поцелуев и прочие отметины, совсем такие, как те, что оставляли вампиры. Переживших пытку подобного «свидания» поражала болезнь, они впадали в черную тоску или трогались рассудком, а после умирали.
Сердечное наставление души. Иллюстрация из инкунабулы. 1495.
Cordiale quattuor novissimorum (en valenciano:) Cordial del anima. Valencia: [Pere Hagenbach i Leonard Hutz], 8 junio, 1495 / Biblioteca Pública del Estado en Palma de Mallorca
Кроме того, покойники не любили, чтобы их кем-нибудь заменяли, и с XIII в. выказывали жуткую ревность, возглашали запреты и грозились убийством — если верить Гервазию Тильберийскому (ок. 1155–1234), в частности его рассказу о том, как покойный Гильом де Мустье явился перед своей вдовой и вырвал у нее обещание больше не вступать в брак. Спустя несколько лет обстоятельства вынудили ее снова выйти замуж, и сразу по окончании брачной церемонии первый супруг-покойник явился снова: «…и тотчас же на глазах у сего почтенного собрания мертвец хватает ступку и проламывает бывшей супруге череп. Все видели, как ступка поднимается в воздух, но кто это сделал, осталось неведомым никому»[93]. Среди прочего эта, так сказать, информационная заметка упоминает тот факт, что покойник смог совершить действие, в чем никто не усомнился, видя это своими глазами, и значит, покойник обладал телесностью: призрак же не может орудовать ступкой!
Другие истории ясно дают нам понять, что некоторые меры, упомянутые профессором Ван Хельсингом в качестве надежного средства окончательного избавления от графа Дракулы, в более ранние эпохи не давали нужного эффекта. Был такой Генрих-норманн, в XIII в. скончавшийся в епархии Треве. Этот отъявленный негодяй, вор, прелюбодей, клятвопреступник и кровосмеситель заявлялся с того света в дом своей дочери, однако, «ни крестное знамение, ни меч не могли обратить его в бегство. Он был неуязвим для меча, сколькими бы ударами его ни осыпали». Положить конец его визитам удалось, лишь когда весь дом, дочку Генриха и его самого окропили святой водой, которой до того полили гвоздь из Креста Господня. Следует отметить, что этот покойник обладал какой-никакой плотью: «…если ему наносили удар, раздавался такой же звук, как если хлопнуть рукой по мягкой постели»[94]. В XIV в. такую телесную консистенцию называли «иллюзорной плотью».
Народные поверья более поздних, чем Средневековье, времен утверждали, что у мертвых образовалась своя община. И собственный постоялый двор у них имелся — под названием Нобискрюг, к востоку от Рейна, — где они тратили деньги, которые живые положили им в гроб или сунули в рот, когда предавали их земле. Мертвые ходили к собственной мессе, и горе было тому, кто заставал их там! На сей счет у нас имеется ряд свидетельств, самое раннее из которых приписывают Григорию Турскому (538–594). Монах-бенедиктинец, кардинал и богослов Петр Дамиани между 1063 и 1072 гг. рассказывал, что некая живая женщина посетила церковную службу мертвецов и одна покойная кумушка сказала ей, что той осталось жить всего один год и потому пусть она искупит свой грех. В XII столетии исландский монах Гуннлауг Лейфссон сообщал, что одна старушка в неурочный час зашла в церковь, и на нее напали похороненные под церковными сводами покойники. В 1516 г. другая живая женщина встретила в церкви своего уже умершего друга, и тот велел ей тотчас же бежать прочь из церкви, пока не свершилось освящение Святых даров, и предостерег, чтобы она не оглядывалась, не то ее настигнет смерть. Она вняла совету, но мертвые бросились за ней по пятам и схватили оброненную ею накидку. Следующим утром она увидела, что надгробие каждого упокоенного в той церкви украшает клочок ее разорванной мертвецами накидки[95]. Словом, мораль у изрядного количества подобных текстов одна: не тревожьте мертвых, и не навлечете на себя опасность, ибо они редко когда милостивы к живым. Впрочем, стоит нам поближе присмотреться к подобного рода свидетельствам, как в глаза нам бросится вопиющее противоречие: с чего вдруг усопшим христианам — набожным, добропорядочным христианам — нападать на своих живых единоверцев, пришедших в церковь помолиться? Может быть, они старались, так сказать, застолбить свою территорию и ясно дать понять живым, что им нельзя водить компанию с мертвыми? Этого не знает никто. Повторим вслед за расхожей средневековой отговоркой: «Неисповедимы пути Господни!»
Иллюстрация к балладе «Ленора» Г. А. Бюргера. Франк Кирхбах, 1896.
Wikimedia Commons
Наиболее обширен массив сочинений, где рассказывается, что со смертью человека любовь не умирает. В основном его составляют красивые баллады и поэмы, как, например, «Ленора» Готфрида Бюргера, строка из которой «нестрашны мертвым дали» вдохновляла Брэма Стокера, когда он написал «ибо мертвые передвигаются быстро»[96]. В греческой эпической поэме «Дигенис Акрит»[97] (ок. X–XII в.) мать заклинает покойного сына вернуть домой ее дочь Евдокию — «[его] сестру… освободить от рабства горького» в дальней стороне, где она вышла замуж. «Внявший заклятию матери, Константин восстает из своей могилы, его могильный камень обращается в коня, сырая земля — в седло, его прекрасные белокурые локоны — в уздечку, а земляной червь — в самого Константина»[98].
Сестру он находит, сажает на круп своего коня, но на протяжении всего пути домой птицы в небе поют: «Великие чудеса творишь Ты, Господь Всемогущий, [твоею волею] живая следует бок о бок с мертвым!» Встревоженная птичьим пением Евдокия приступает к брату с расспросами: «Боюсь я тебя, братец, тянет от тебя ладаном… Куда подевались твои белокурые локоны, что сталось с твоими густыми усами?»
И все же они не уходят! Пятьдесят девятая гравюра из серии Los Caprichos. Франсиско де Гойя, 1797–1799.
Rijksmuseum
Константин всякий раз отделывается отговорками, скрывая, что он уже мертвец. Он доставляет Евдокию к матери, от которой та узнает, что ее брат Константин убит: «…мать и дочь бросаются друг дружке на грудь, крепко обнимаются и, не сходя с места, обе испускают дух». Водиться с мертвыми смертельно опасно.
Многие из этих поверий и практик нашли отражение в сюжетах сказок, в той или иной мере известных. Девушка догадывается, что ее галантный кавалер — выходец с того света. Она прикрепляет ему к ноге катушку ниток, чтобы проследить путь до его могилы. Другая девица, получив приглашение от ожившего мертвеца войти в его склеп, остроумно выходит из затруднительного положения, прося его войти туда первым, а сама, когда он выполняет ее просьбу, со всех ног улепетывает домой. Опять-таки оживший покойник заманивает девушку на кладбище, и она видит, как он гложет руку мертвеца и пьет его кровь. Другую девицу от ожившего покойника спасает ее отец, проткнув того вилами. Еще одна девица спасается из лап ожившего мертвеца с помощью клубка льняной нити, а вот другой очень не повезло: она проводит в гостинице ночь с ревенантом, а наутро ее находят растерзанной в клочья. Или вот: восставший из гроба покойник является к своей вдове, убивает ее нового супруга, а ее оставляет всю искусанную. Престарелая пара превращается в ревенантов: она принимает облик мухи, убивающей всех, на чье лицо она садится, а он обращается в пса. Он убивает собственных детей и пьет их кровь. Однажды трое возрожденных (фр. rédivives), как их одно время называли на почве верования, что мертвые способны оживать, ходят по домам и собирают в кувшин кровь их обитателей. Переступив порог дома, возрожденный погружает его жильцов в бессознательное состояние, по очереди прикасаясь к ним так называемой рукой славы[99]. Ревенанты, в особенности жертвы насильственной смерти и самоубийцы, как считалось, норовили преследовать юношей и девушек. Супруг-покойник мог являться к своей жене до тех пор, пока она не стащит с него башмаки или не скажет ему, что собирается пойти на свадьбу его брата и своей сестры. В поверьях говорилось также о ревенантах, которые отличались кротким нравом, но только если с ними хорошо обращались.
В историях и балладах фигурируют обитатели кладбищ, своего рода «приграничной полосы» между посюсторонним и потусторонним мирами. Например: умершая невеста пожирает всех, кто пришел на ее поминки, пока солдат не вбивает ей в грудь кол. Это возвращает ее к жизни, и она выходит за того солдата замуж. На могиле девушки, которой суждено обратиться в ревенанта, произрастает цветок. Принц срывает цветок и украшает им свою шляпу; той же ночью покойница принимает облик девицы, а принц на ней женится. Юноша прячется в склепе ожившего мертвеца, и тот заставляет его принести целый котелок монет. Как видим, поверье в оживших мертвецов рекуперировалось (встроилось в культуру) и украсилось счастливой концовкой — элемент ужасного, таким образом, из них выдворяется, изгоняется прочь.
Здесь имеет смысл процитировать два документа XV в., поскольку, несмотря на подачу в христианском ключе, они не смогли скрыть этого верования в жизнь мертвецов:
В Сиене у одной молодой женщины умер муж. Его похоронили, но несколько дней спустя он явился к своей супруге, пока та сидела одна в своих покоях. Он успокоил испуганную жену, потом они стали говорить, обниматься-целоваться, и она провела с ним целый день. Она больше не выглядела печальной от скорби по покойному мужу. Удивленная этой переменой, ее свекровь решила подглядеть за ней через дырочку в стене и увидела невестку в объятиях своего покойного сына. Ошеломленная, она послала за монахом-доминиканцем, и тот принес гостию[100], спрятав ее под сутаной. Завладевший телом дьявол, от чар которого покойник сохранял свежесть и выглядел совершенно как живой, почуял гостию и в тот же миг скрылся, а тело начало на глазах разлагаться, и в нем закопошились черви. Могилу покойного мужа тайно вскрыли, однако тела покойника там не оказалось. Разложившийся труп втайне похоронили за городской чертой.
Вышеприведенное событие указывает на то, что трупом завладел демон или дьявол, — таково было каноническое объяснение средневековой церкви, которая, столкнувшись с загадочными непостижимыми событиями, неизменно истолковывала их с позиций своей догмы[101]. Кроме того, из цитаты явствует, что к вдове с того света наведался именно ее умерший и похороненный супруг, ведь когда он отправился разгуливать среди живых, его могила опустела.
Второе свидетельство столь же показательно, к тому же демонстрирует совершенную безоружность клириков перед феноменом ревенантов.
Старик-скрипач по смерти был похоронен вместе со своим инструментом. По ночам его могила отверзалась, он выходил наружу и принимался наигрывать танцевальную мелодию. Из соседних могил выскакивали мужчины и женщины маленького росточка и заводили под его музыку танцы. Ночной сторож увидел эти танцы со звонницы и разнес о том молву, так что следующей ночью на кладбище сбежались любопытные. Мертвецы со всей яростью набросились на зевак, и участь тех оказалась печальна: одни от страха лишились рассудка, другие же лишились жизни. Служители церкви тщетно пытались положить конец этим сборищам мертвецов, но те каждую ночь возобновлялись. Пресечь танцульки мертвецов удалось лишь когда церковники вняли совету нескольких университетов и велели выкопать из могил тела заподозренных покойников. Затем каждый труп проткнули боярышниковым колом и заступом отсекли голову[102].
Монах и смерть. Из цикла «Пляска смерти». Ганс Гольбейн мл., 1524–1526.
Rijksmuseum
Такого же рода сведения подсказали Иоганну Вольфгангу Гёте идею баллады «Пляска смерти», написанной в 1813 г., в которой поэт соединил богемское сказание с немецким. Сюжет такой: кладбищенский сторож видит, как посреди ночи мертвые встают из могил. Они сбрасывают белые саваны и пускаются в безудержный пляс, и это нелепое зрелище Гёте описывает в комическом ключе. Скелеты беспорядочно дергаются, гремят и клацают костями. Сторож решается ради смеха умыкнуть один саван и на всякий случай прячется за дверями церкви. Но вот пляска заканчивается, и недосчитавшийся своего покрова мертвец лезет по стене колокольни, желая поскорее вернуть себе саван, пока не занялся рассвет.
А сторож белеет, а сторож дрожит,
В холодном поту весь от ужаса, вниз
Тот саван проклятый вернуть он спешит,
Но саван на выступе сверху повис.
Луна сквозь туманную дымку глядит.
Тут колокол мощно на башне гремит,
И резко скелет разбивается с треском[103], [104].
Сравните эти строки с приведенным в приложении 2 текстом, где представлена «реальность» в том виде, в каком люди ее воспринимали в прошлые времена.
Нет никаких сомнений, что именно литература сотворила вампирский миф из верований, которые изложены в меморатах. В противоположность утверждениям Библии (см. Книгу премудростей Соломона 2, 5), которые ревностно поддерживала средневековая церковь[105], умерший упорно возвращался в мир одним и тем же путем, и «наложенная печать» никоим образом ему не препятствовала. Смерть представлялась не сном без сновидений на дне мрачной темницы, откуда нет возврата. Доказательством тому выступали ревенанты.
Вампиры составляют отдельное семейство в сообществе ревенантов — но почему умерший превращается в вампира, а не просто в пришельца из загробного мира? Что имеют сказать нам на этот счет народные предания и каков их вклад в современный миф о вампире?
В художественных произведениях вампиризм часто возникает от укуса, а в ряде случаев писатели вообще не дают никакого объяснения этой метаморфозе, чем заставляют читателя еще больше теряться в догадках и расширяют простор для его фантазии. Народные поверья предлагают еще другие, правда, очень немногочисленные объяснения, в частности те, что бытуют в Восточной и Южной Европе, истинной оранжерее пришельцев из загробного мира, за которой чем дальше, тем больше закреплялось звание колыбели этих зловещих монстров. Особенную опасность превратиться в вампира, говорят нам, таит в себе час смерти, поскольку бывает, что именно в этот час судьба умершего оказывается под угрозой. О чем вы сами можете судить из приведенного ниже краткого пересказа событий:
Горожанина Иоганна Кунце, одного из старейшин города Бендшин (Пентше) близ Егердорфа и человека достойного поведения, снискавшего ему всеобщее уважение, сильно лягнула лошадь, и теперь он лежал на одре смерти. Как не покаявшийся в неких совершенных злодеяниях, умирающий отчаялся получить Божье прощение. Его сын, находившийся ночью у постели умирающего, около трех часов пополуночи увидел кошку — та открыла когтями створку окна и вспрыгнула умирающему на лицо, словно тот желал забрать ее с собой, а потом сбежала. В следующий миг умирающий испустил дух. Никому ни словечка не было сказано о его ужасном конце, и тело Кунце было погребено в церкви сбоку от алтаря. Сразу после его кончины и во все время, пока совершались погребальные обряды, над городом бушевала гроза с сильным ливнем. Спустя три дня в городе появился призрак, видом напоминавший усопшего, который принялся тревожить и пугать спящих горожан в их постелях и домашнюю скотину в стойлах. В следующие ночи его набеги повторялись: навалившись на грудь спящим, он душил их с такой силой, что оставленные им синяки еще долго виднелись на их шеях; он задавливал рожениц и похищал детей из колыбелей. Городские простолюдины, верившие, что на могилах колдунов всегда найдутся проделанные мышами ходы, решили исследовать могилу Кунце, и одна такая мышиная дыра нашлась. И хотя ее тут же засыпали и заровняли, на следующий день она снова зияла. Мало того, он замарал кровавыми пятнами белоснежный покров на алтаре. Зловредный призрак досуха высасывал молоко у коров. В конце концов горожане выкопали тело Кунце и обнаружили, что кожа у него гладкая и цветущая, суставы гибкие и подвижные. Его глаза то открывались, то закрывались, голова поворачивалась то к северу, то к югу. Когда тело проткнули, из раны потекла кровь, свежая, как у живого человека, хотя тело Кунце пролежало в земле с 8 февраля по 20 июля. Тело решили предать сожжению, но оно не желало гореть, и палачу приходилось снова и снова разжигать огонь, чтобы дотла спалить труп. Потом пепел выбросили в реку[106].
Нам объясняют, что для превращения Иоганна Кунце в вампира оказалось достаточно вмешательства явно злодейской, а может даже, и дьявольской кошки. Любопытно отметить, что, согласно румынским поверьям, это животное не питало никакой любви к своим хозяевам и желало им смерти, так что оно могло единолично верховодить в доме, а когда умирал кто-то из членов семьи, кошку прогоняли из дома, чтобы она не отъела у покойного нос и не могла бы пройти под гробом, поскольку от этого покойный мог обратиться в ревенанта. Это новое состояние покойника изобличали сочившаяся из тела свежая кровь, а также подвижность глаз и головы. Имеет смысл выделить несколько важных деталей: погребение в стенах церкви нисколько не воспрепятствовало усопшему превратиться в вампира. Бесчинства покойного Кунце заставили горожан поверить, что он колдун, на это же указывала его способность высасывать у коров молоко. Кстати говоря, в древние времена одним из прозвищ этих вредоносных созданий как раз и было «молочный вор»[107]. Наконец, покойный Кунце вел себя в точности как демон ночных кошмаров. Нам следует иметь в виду, что горожане Бендшина располагали путеводным руководством (памяткой), где приводились особенности разных ревенантов, они умели тонко распознавать их проделки и знали, какими способами искоренить это зло. Народные поверья Болгарии утверждали, что всякий покойник, под гробом которого, когда его несут, пройдет курица, или кошка, или умирающий, не получивший последнего елеосвящения, непременно превратится в вампира.
Танцующие скелеты. Гравюра. Автор неизвестен, 1493.
Rijksmuseum
В Румынии народные поверья так объясняли происхождение стригоев: ими становились мертвецы, над или под чьим трупом пробежало животное, а также те, кто родился «под вуалью» или кому при рождении в рот попал кусочек амниотической мембраны[108]. В последнем случае повитухе надлежало немедленно извлечь ее изо рта новорожденного, закопать или сжечь, а потом дать младенцу проглотить пепел, в противном случае ей пришлось бы лезть на крышу и во всеуслышание объявлять, что на свет только что родился будущий ревенант. Кроме того, стать вампирами могли дети, начавшие снова сосать материнскую грудь уже после того, как их отняли от груди[109], или те, кто плакали еще в материнской утробе. Вероятно, ими могли стать также отпрыски ведьм; незаконнорожденные младенцы, чьи матери убили их или бросили умирать некрещеными; дети, родившиеся от кровосмесительной связи; дети, родившиеся в семье седьмыми по счету, а также подменыши — те, кого подбрасывали в колыбель злые духи или иные потусторонние существа взамен похищенных ими младенцев. Мало того, вампиром грозило стать тем, кто родился с хвостиком, что считалось предопределяющим вампиризм знаком, — однако такого младенца еще можно было спасти, если отрезать ему хвост монеткой. Наконец, вампирская доля ожидала тех, кто при жизни заключил договор с дьяволом. Недаром народные предания сплошь и рядом упоминают связь между колдовством и вампиризмом.
Вдобавок к тем, чье вампирское будущее не вызывало сомнений, мы обнаруживаем в поверьях людей, которым угрожает потенциальная опасность превратиться в вампира. К этой категории причислялись рыжеволосые, братья, появившиеся на свет в один и тот же месяц, те, кто при жизни были оборотнями (вервольфами), клятвопреступники, повешенные, люди, никогда не бравшие в рот чеснока, обладатели дурного глаза, те, кто был отдан в услужение дьяволу, а также похороненные на закате покойники. Относительно последнего ценные сведения дают нам дайны, латышские народные песни: если хотите, чтобы усопший попал в потусторонний мир, предайте его земле до полудня, до того часа, когда солнце начинает клониться к закату.
Хороните меня до полудня,
А после полудня не надо меня погребать,
После полудня деточки Божьи
Затворят в Небесное Царство врата[110].
Погребенные после полудня покойники убивали своих родных. Они пробирались в дома через печные трубы и мучили, уродовали, удушали и задавливали его обитателей. Они поедали сердца животных и людей; пили у них кровь, требовали себе еды, питья и одежды и еще просили своих домочадцев, чтобы те не меняли голоса и они могли бы окликать каждого по имени. Более того, они обладали способностью обращаться в котов, собак, свиней, коз и других животных (но только не в овец или коров), а также в насекомых, в языки пламени, сгустки света, в дымку. Однако эти вредоносные создания исчезали при первом крике петуха или когда в воздухе разносился стук колотушки[111]. Бытовало поверье, что дикие животные и злые духи не кто иные, как ревенанты. Вот что пишут на этот счет исследователи румынского фольклора Рэймонд Макнелли и Раду Флореску: «Кто может превратиться в вампира? В Трансильвании это преступники, незаконнорожденные, ведьмы, колдуны, отлученные от церкви, родившиеся с зубами или в сорочке, некрещеные дети — все они могут сделаться вампирами. Седьмой сын седьмого сына — тот просто обречен стать вампиром»[112].
Дети-вампиры. Статуя перед храмом на территории Леса обезьян в Убуде (Бали, Индонезия).
Shawn Allen / Wikimedia Commons
Чуть ли не по всей Европе (а не только в Трансильвании) бытовало поверье, что если в семье родилось подряд несколько мальчиков, то пятый или седьмой сын имеет все шансы стать вампиром. Такие мальчики, согласно пикардийским поверьям XV в., становились демонами ночных кошмаров или оборотнями, и это лишний раз свидетельствует о тесной связи между этими разными видами нечисти. Согласно славянской мифологии, у некоторых людей могло быть по два сердца и по две души. Двоедушники, как их называли, представляли собой превосходных кандидатов в вампиры, поскольку одна из их душ — та, что называлась внешней душой, alter ego[113], — обладала способностью на время покидать тело и причинять вред живым. Такого рода вампиры прятали свою душу под камнем и умереть окончательно могли не раньше чем кто-то найдет эту их душу. Среди кашубов, одного из вендских народов Померании, бытовало предание, что проклятие вампиризма постигнет младенца, родившегося под вуалью в субботу или в один из дней рождественских праздников. Около 1820 г. местный журналист следующим образом обобщил народные поверья о вампирах:
Плод примерно восьми недель, заключенный в амнион. Изображение создано по стереоскопическим фотографиям, предоставленным профессором А. Томсоном. Оксфорд, до 1858.
Gray, H. Anatomy of the Human Body. Philadelphia; New York City: Lea & Febiger, 1918 / Wikimedia Commons
В населенных кашубами местностях иногда случается родиться младенцу с головой, покрытой «вуалькой» такой цельной, что она напоминает маленькую шляпку. Если родители не желают, чтобы это дитя по смерти обратилось в вампира, следует эту вуальку высушить и бережно сохранять. Прежде чем мать посетит храм для воцерковления [особого богослужебного обряда очистительного благословения матери после родов] и представления младенца церковной общине, ей надлежит сжечь «вуаль», растереть ее в пудру и дать младенцу проглотить, прежде смешав со своим грудным молоком. Если мать этого не сделала, а рожденный под вуалью младенец умер прежде, чем проглотить ее положенным образом, жди большого несчастья. Будучи погребен, он восстанет из своего гробика, объест плоть со своих ручек и ножек вместе с саваном, а затем покинет свою могилу и отправится пожирать живых. Первым делом он пожрет свою родню, самую близкую и самую дальнюю, а когда все они будут мертвы, ударит в колокол на звоннице деревенской церкви, и все, кто услышит этот звон, и стар и млад, должны тотчас умереть. Против этих пожирателей действен единственный способ: выкопать труп из могилы и заступом отсечь ему голову от тела[114].
А вот что говорилось в народных преданиях Польши: стржиги[115] по ночам забирались на церковную колокольню, и тогда повсюду, куда хватало его взгляда, умирали все люди одного с ними возраста. Эти вампирские козни выдавала внезапная неведомая хворь, поразившая жителей ближайшей округи: на них нападала страшная слабость, они сохли, чахли и вскоре умирали.
Вампирологи, занимавшиеся исследованием подобного рода заболеваний, тщательно расспрашивали заболевших, как это делают современные врачи, и полученные ответы только подтверждали их предварительные выводы.
В «Кармилле» Ле Фаню показывает, что у жертв вампира, пораженных ночным кошмаром, под конец появлялись «странные ощущения. Одно из них, довольно необычное, было отчасти даже приятным: словно грудь ее обтекает поток холодной воды. Впоследствии она жаловалась на острую боль, будто в грудь чуть ниже горла вонзается пара длинных игл. Две или три ночи спустя она начала биться в судорогах от удушья, после которых теряла сознание». Другая жертва, Лора, описала свои ощущения так:
Иногда мне казалось, что щеку и шею нежно гладит невидимая рука… Сердце мое билось все чаще, дыхание распирало легкие, грудь тяжело вздымалась, из горла вырывались всхлипы, я задыхалась и под конец начинала корчиться в страшных судорогах. Затем чувства покидали меня, и я проваливалась во мглу.
При обследовании горла пациентки (Лоры) приглашенный ее отцом «специалист» обнаруживает «небольшой синяк величиной с кончик вашего пальца», и все его сомнения отпадают: девушку укусил вампир. А всем известно, что говорит на сей счет современный миф о вампире: если он кого-то укусил, тот неминуемо сам превращается в вампира.