Был страшен облик мертвеца:
Клыкастая разверста пасть,
Багровый ток не стерт с лица:
Знать, крови насосался всласть.
С тех пор как возник род человеческий, нас беспрерывно терзают принципиальные вопросы бытия: откуда мы произошли? Каково наше будущее? Какой конец нам уготован? И да, у нас уже есть ответы, они обнаруживаются повсюду, у любого народа, в любой исторической эпохе. Хотя в первом приближении эти наши ответы эволюционировали под влиянием научного прогресса, они по-прежнему структурируют наш образ мышления и находят особое выражение в наших религиозных верованиях. Размышления на данную тему — при всем множестве их разновидностей — на удивление едины в том, что проблемы жизни и смерти имеют для нас фундаментальное значение. Зато совсем неудивительно, что в зависимости от происхождения ответов на эти вопросы человек способен познавать отчаяние и надежду, находить в жизни смысл и водить знакомство с абсурдным.
Если мы рассмотрим свои представления о жизни и смерти через призму существования зловредных покойников, то сейчас же поймем, что за ними стоит понятие рока, судьбы как высшей силы. На самом деле еще со времен классической античности ученые отстаивали ту точку зрения, что каждому человеку при рождении назначается определенный жизненный срок. В среднем он составляет от семидесяти до восьмидесяти лет. Вот и в Псалтири говорится: «Срок нашей жизни — семьдесят лет, для того, кто крепок, — восемьдесят…» (89:10). А Цензорин[56] в сочинении от 238 г. н. э. сообщает нам, что у римлян срок жизни разделялся на десять гебдомад (греч. hebdomada — «семерка», т. е. отрезок времени длиной в семь лет), что дает нам ту же самую продолжительность жизни в 70 лет[57]. Если чья-то жизнь обрывалась раньше назначенного срока, это грозило вредными и опасными последствиями, причем не только для самого умершего, но и для живущих. И потому человеку важно было прожить жизнь до конца, чтобы исполнить свою судьбу и проявить уважение к сроку, отмеренному ему на земле богами. Окончивший свои дни раньше срока, не выполнивший волю богов, не мог войти в загробный мир и рассчитывать на «упокоение» в этимологическом смысле этого понятия. Иными словами, умершему до срока перекрывался вход в потусторонний мир — по ту сторону невидимой границы, что отделяет живых от мертвых, заточая последних в ином мире, во многом похожем на наш и таком же обжитом. Этот невидимый нам мир полнится скитающимися в полумраке тенями и может быть ужасным, безликим или счастливым. Он может помещаться на вершине горы и в ее недрах, на острове посреди океана, под землей или незнамо где. В зависимости от цивилизации потусторонний мир назывался Шеолом, Гадесом (или Аидом в древнегреческой мифологии), Тартаром или адом (преисподней). Он мог делиться на две или даже на три части, хотя чаще всего в нем выделяли рай и ад, к коим позже добавилось чистилище — но с таким же успехом это могла быть гробница, могильный курган, временное пристанище покойного. Все эти верования сосуществуют, и народные поверья относительно этого мира бытуют отчасти в противовес мифам и религиям.
Страшный суд. Гравюра Иоганна Саделера по рисунку Фредерика Сустриса, 1570–1600.
Rijksmuseum
Смерть подпадает под так называемые обряды перехода. Французский этнограф и фольклорист Арнольд ван Геннеп выделяет в обрядах перехода три отдельных этапа: обряды разделения, например когда тело усопшего обмывают, обряжают и доставляют к месту погребения; обряды перемещения, такие как бдения у гроба покойного; и обряды воссоединения, например тризна — пиршество в память об усопшем[58]. Если хоть один из этих этапов пропущен, смерть считается плохой, а усопший превращается в угрозу для всех живущих.
Итак, здесь мы имеем первопричину, утверждение, истинность которого может быть доказана: всякий, кто не прожил свою жизнь до отмеренного свыше предела, не может упокоиться, ибо застревает между земной жизнью и последующей загробной. В свете этого представления ряды призраков (привидений) пополняли главным образом самоубийцы[59]; люди, чья жизнь была оборвана клинком, петлей, водой или огнем; равно как и прочие безвременно скончавшиеся (immaturi, aori). К этой же категории мы можем причислить тех, кто при жизни внушал своей общине тревогу и страх: все те, кого считали колдунами или ведьмами; люди дурного нрава; те, у кого имелись особенные физические особенности или родимые пятна[60]; родившиеся в определенный день или в определенное время года; родившиеся «в сорочке» (под «вуалью») или с двойным рядом зубов; представители определенных профессий (кузнецы, дровосеки, пастухи); все, кто выделялся из общей массы современников (изгои), святотатцы, ревнивцы, те, над кем всю жизнь издевались и кто желал отмстить обидчикам); те, кто умер нелепой смертью или погребенные без положенных ритуалов; те, у кого не было могилы (лат. insepulti — «непогребенные»)[61]; похороненные без проведения надлежащих обрядов или в неподобающем им месте или даже по соседству с ненавистным ему человеком; наконец, те, кого похоронили в ненадлежащем саване. Сюда же относятся те, кто не завершил взятого на себя дела, кто оставил без попечения малых детей, кто не сдержал обещания или не выполнил клятву; а также те, чью кончину слишком горько и долго оплакивали: их саваны, промокшие от слез скорбящих, не давали им упокоиться с миром. Все эти покойники не допускаются в сообщество упокоившихся, и иногда их забирают в кочевое войско призрачных всадников Дикой охоты[62], [63]. Монсеньор Пьер-Даниэль Юэ, епископ Авранша, окончивший свои дни в 1721 г., упоминал такую древнегреческую легенду: «Те, кто прожил распутную жизнь и умер во грехе, появляются в различных местах в том же облике, какой имели при жизни; они часто сеют раздоры среди живых, кого-то избивают, кого-то убивают… <…> Считается, что эти тела отданы во власть дьявола, а тот держит их при себе и оживляет, чтобы чинить беды человеческому роду»[64].
Дикая охота Водана. Фридрих Вильгельм Гейне, 1882.
Wägner, W. Nordisch-germanische Götter und Helden. Otto Spamer, Leipzig & Berlin. 1882 / Wikimedia Commons
Как видим, к умершим неправедной смертью относили множество людей. При погребении требовалось непременно обеспечить усопшего всем, что ему могло бы понадобиться в загробной жизни: индивидуальной могилой, домашним скотом, пропитанием, привычными ему обиходными вещами и ритуальными предметами. В древних цивилизациях усопшего погребали вместе с его рабами и супругой или наложницей. Вот пример опасности, угрожающей тем, кто распрощался с жизнью в состоянии смертного греха:
Как-то раз в одном монастыре похоронили ростовщика. Так тот по ночам восставал из могилы, завывая, буйствовал в монастырских стенах и терзал монахов, побивая их дубинкой, а наутро его труп обнаруживали в поле за городскими стенами. И всякий раз его приходилось заново хоронить, но потом некий праведник наложил на труп заклятие, желая вызнать, отчего он никак не оставит в покое монастырскую братию, и тот ответствовал: «Я пропащий человек, и никогда мне не упокоиться с миром, ибо своим ростовщичеством я денно и нощно чинил горести бедному люду. Но ваши монахи вновь обретут мир и покой, если выбросят мое мертвое тело вон из монастыря». Монахи так и сделали, с каковых пор он больше никого никогда не побеспокоил[65].
Страшиться не следует лишь тех покойников, кто при жизни соблюдал нравственный закон и предписанные их обществом нормы поведения. И поэтому образ жизни человека приобретал огромное значение, ведь от этого зависел его переход в мир иной после смерти. Таким образом, нам следует делать различие между неправедной, т. е. плохой, смертью, о которой говорилось выше, и праведной, т. е. хорошей, смертью, которую еще называли достойной или «благословенной богами», воспеваемой в Литании Всем Святым: Libera nos a subitanea et improvisa morte, (лат. «Избави нас от смерти внезапной неожиданной»).
Праведной, или хорошей, смертью называли ту, что венчала прекрасную благочестиво прожитую жизнь. Это считалось достижением, вершиной духовного роста, и человек готовил себя к ней на протяжении всей жизни, как утверждает австрийский поэт Райнер Мария Рильке. От этого зависит посмертная участь покойного, потому что у мертвых имелось свое сообщество, свой мир, близкий к тому, что существует в земной жизни. Эта была ожидаемая человеком участь, и у него было время подготовиться к ней, руководствуясь христианскими брошюрами, озаглавленными «Искусство благопристойной кончины» (Ars moriendi), где объяснялось, как «умереть хорошо», т. е. в согласии с христианскими заповедями, имевшими широкое хождение в XV в. Но еще задолго до того Библия постулировала, что «Праведник же аще постигнет скончатися, в покои будет…» (Книга премудрости Соломона 4, 7). Это «нормальная» смерть, отвечавшая нормам, которые установило для себя данное общество. Многочисленные отголоски этих представлений мы находим в средневековых рыцарских романах. Вот что говорит чародей Мерлин королю Утеру Пендрагону (отцу короля Артура): «Знай, что все награды и почести, каких бы ни стяжал человек в этом мире, принесут ему пользы меньше, чем достойная смерть. Стяжай ты хоть все блага мира, но, умри ты плохой смертью, рискуешь все потерять. Зато если ты при жизни сотворил немало всякого зла, но умер достойной смертью, все твои грехи тебе простятся»[66].
Праведная смерть была избавлением, ибо позволяла человеку покинуть нашу юдоль печали и обрести истинную жизнь — при условии, как наставляют вышеупомянутые брошюры, что он привел в порядок все свои дела, как духовные, так и мирские. Тот, кто раскаялся, принес исповедь и получил причастие, кто вернул все неправедно нажитые блага и исправил все совершенное зло, — того по совершении должных погребальных ритуалов ожидает преображение в достойного предка; он вступит в мир мертвых, продолжающий мир живых, и обратится в питательный перегной. До наших дней дошло множество средневековых преданий о том, как вернувшийся с того света покойник просит свою родню или друзей возместить зло, которое он при жизни чинил в своих владениях. Возьмем для примера историю Ги де Морэ, который умоляет Этьена упросить его брата Ансельма возместить убытки всем, кому он их причинил, на что Ансельм огрызается: «Что мне духовные дела моего братца? Пока жил, он вкушал все блага от своего имущества. Отчего же он сам не исправил все несправедливости, которые совершил? Это его дело! Лично я не намерен нести покаяние за его грехи»[67].
Усопший, кто еще при жизни выбрал себе место погребения, отрекся от нашего мира и его земных благ, заслужит праведную смерть, потому что — и это наиглавнейший пункт — он сумел разорвать цепи, приковывавшие его к земной жизни. Кларимонда в новелле Теофиля Готье восстает из могилы, потому что ее понуждает к этому любовь к Ромуальду. Это из-за него она не может по-настоящему «упокоиться». А в повести Шеридана Ле Фаню невозможность покинуть этот мир толкает Кармиллу продлевать себе жизнь убийствами других людей. В данном случае отказ от земного мира не произошел, а вампир, когда он не просто игрушка злополучной судьбы, превращается в существо разобиженное, неудовлетворенное, которое не желает подчиняться всеобщему закону, который неумолимо влечет всякого живущего к могиле.
«Смерть мудреца не застигает врасплох. Он всегда готов отойти», — говорит Жан де Лафонтен[68]. Достойной смертью считалось умереть на руках у родных и потом покоиться в компании предков, сподвижников или друзей[69] на особенном месте кладбища, например вблизи монументального распятия или изображения крестных мук. В 1077 г. Симон де Крепи де Валуа, к тому времени принявший монашество, оправдал перезахоронение своего отца такой грамотой: «Я велел поместить его тело в согласии с духом античности (more antiquorum) рядом с местом погребения моей матери, его супруги, и наших предков (predecessorum nostrum)»[70]. Ничто не могло быть хуже, чем когда покойного погребали «в диком пустынном месте», «на нечистой земле» или «в чистом поле», поскольку погребение в «освященной земле» дозволялось далеко не всегда[71]. Читатель помнит, что могилы вампиров обычно тщательно запрятывались в укромных местах — могила Кармиллы, например, находилась в приделе заброшенной часовни, а Дракула, желая перенести свою «деятельность» из Карпат в Лондон, был вынужден везти с собой ящики, наполненные землей из его могилы. Погребение в чистом поле превращало усопшего в безвестный труп, в чужака, и тогда ему грозила опасность, что ведьмы воспользуются им, чтобы творить заклятия. Так, в России один некромант вскрывал могилы безвестных покойников, и ему рекомендовалось: «…до прочтения заговора “могилу выкопать, где незнаемой мертвец, а не выняти мертвого вон. Да верхняя доска [крышка гроба] сняти и саван оправить и пронять сквозь [пронзить] саван трижды игла…”»[72] Далее он применял упомянутую иглу, чтобы насылать замышленные им злые заклинания, и она же служила материальной опорой его колдовству.
Праведной считалась смерть, которую сопровождали священные обряды, начиная с того, что усопшего обмывали и обряжали в надлежащую одежду, и заканчивая посещением могилы, за чем следовали поминальные бдения, период траура и ритуальные действия вроде тех, что совершаются и поныне: для создания в доме покоя завешивали зеркала, останавливали маятники часов, объявляли о кончине человека домашним животным, снимали с крыши одну из черепичных плиток, чтобы дать душе отлететь на небо, и пр. Затем проходили панихида и поминки с раздачей пожертвований бедным. Эти ритуалы строго пописаны, и выполнять их надлежало неукоснительно точка в точку, в противном случае имелись все основания опасаться покойного: он мог вернуться и потребовать свое.
Нам следует понимать, что по старинным поверьям душа после смерти человека еще некоторое время остается в его теле, поскольку психостазия — согласно религиозным представлениям, жизнь покойного должна быть оценена посредством взвешивания его души — в целом происходит только к сороковому дню после кончины. Отрезок времени между кончиной и погребальными обрядами считался особенно опасным, поскольку в покойном все еще теплилась некая форма жизни, и это великолепно показал Теофиль Готье в новелле «Любовь мертвой красавицы». Когда Ромуальд находит Кларимонду и видит, что она лежит мертвая в своей постели, он оглядывает ее и говорит, обращаясь к нам:
Но шла ночь, и, предчувствуя близость вечного расставания, я не смог отказать себе в последнем и горьком наслаждении запечатлеть поцелуй на мертвых губах той, которой принадлежала моя любовь. И — чудо! Легкое дыхание смешалось с моим дыханием, и губы ее ответили на мой поцелуй. Глаза открылись и слегка блеснули, она вздохнула, опустила скрещенные руки и обняла меня за шею с видом неизъяснимого восторга.
Многочисленные свидетельства (родом как из Средневековья, так и из наших дней) о странных посмертных проявлениях — о покойниках, которые заговорили, порывались уйти, меняли положение тела, хватались за какой-то предмет, — доказывают, если только требуются доказательства подобного, что субстанция, именуемая в христианстве душой, еще какое-то время после смерти остается в бренном теле усопшего[73].
Существовала примета, что если через тело покойного перепрыгнет животное или перелетит птица, если на него упадут капли дождя или оглянется кто-то из несущих гроб (Болгария), — возникнет риск, что этот покойник вернется с того света вампиром. В Сербии бытовало суеверие, что, если похоронить мертвое тело в месте, где на землю слетела падающая звезда, оно начнет приманивать к себе живых. На этих нескольких примерах, а нам не составило бы труда привести еще множество подобных, мы видим, что умереть праведной смертью не так-то просто, но что еще важнее, она даруется далеко не всем, в чем убеждает нас различие, которое наши предки проводили между чистым покойником и покойником нечистым.
Россия дала нам важные свидетельства разделения покойников на категории, которое практиковали наши далекие предки. Таких категорий в России было две: чистые покойники — те, кто сразу находил покой в земле предков, и нечистые, кто все время преступал границу между земной жизнью и последующей. В основе данного различия лежит верование, что умереть от старости — это то же самое, что умереть праведно (умереть своей смертью), тогда как те, чья жизнь оборвалась раньше отмеренного им срока, умирали неправедно (не своей смертью) и потому не могли вступить в загробный мир. Те, кого постигла неправедная смерть: самоубийцы, жертвы убийства, — и кто тем самым не прожил отпущенного ему времени (своего века) и кому судьба отпустила (кому на долю выпало) недостаточно жизненной силы, упорно требовали от живых восполнить этот пробел. Сама мать-земля отказывалась принимать их: в Средневековье их трупы сбрасывали в нечистые места (болота или овраги) и заваливали ветками, чтобы дикие звери не разорвали их на куски. У южных славян нечистыми покойниками считались те, кто убился, свалившись с качелей, и таких было велено хоронить без надлежащих погребальных обрядов. В Болгарии и по сей день к разряду нечистых покойников относят холостых и незамужних — считалось, что, не заведя семьи, они не исполнили свое земное предназначение, и значит, загробный мир не примет их. Вот почему были учреждены обряды посмертного бракосочетания (некрогамия) — с живым человеком, с камнем или с деревом, причем подобная практика была практически у всех славянских народов[74].
Гроб с останками Жиля ван Леденберга, висящий на виселице в дюнах под Гаагой, 15 мая 1619 года. Анонимный художник, XVII в.
Rijksmuseum
В Далмации вампиров делили на две категории: денац (Denac), т. е. вампиры, в которых превращались безвинные, и орко (Orko) — вампиры, в которых превращались грешники; за Orko обнаруживается этимон, т. е. исходное слово, от которого в английском и французском языках происходит слово ogre — огр. Орко при жизни был грешником, и нам известен весь репертуар прегрешений, которые неизбежно вели к превращению в вампира, — эта участь грозила тем, кто работал в воскресенье, курил в дни религиозных праздников, вступал в половые сношения с чьей-то бабкой и прочее подобное.
Начиная со Средневековья повсюду, куда распространялось влияние католической и православной церкви, к нечистым покойникам начали причислять отлученных от церкви. Великолепный пример тому дает нам в 62-й проповеди Готтшальк Холлен (1400–1481), монах-августинец и известный в свои времена проповедник.
Во времена моей учебы в итальянском городе Сиене довелось мне видеть выкопанное из могилы тело женщины, похороненной семьюдесятью годами ранее, причем ее члены сохраняли гибкость, а волосы — живой блеск. Ее труп стоймя прислонили к стенке, и поглазеть на него сбежался весь город. Посреди ночи ризничий засобирался в церковь, чтобы возжечь свечи для заутрени. Едва он отправился в путь, как покойница бросилась следом за ним с воплями, что не может рассыпаться в прах из-за того, что отлучена от церкви. «Ступай к папскому нунцию, — кричала покойница, — проси оказать милость и снять с меня отлучение, чтобы моя плоть смогла обратиться в тлен». Ризничий внял ее мольбам. Покойницу вернули в лоно церкви, и ее тело, окропленное святой водой, тут же рассыпалось в прах[75].
Под ту же категорию нечистых покойников подпадали ведьмы, и на этот счет имеется масса свидетельств. Например, в 1738 г. монах-францисканец Франциск Соланус Моншмидт поднял важный вопрос: как следует обходиться с теми мертвыми ведьмами и колдунами, кто при жизни вступил в сделку с дьяволом (cum daemone fecerunt in vita expressum pactum) с тем, чтобы по смерти их воскресили и они могли бы приманивать христианских покойников и даже невинных младенцев, погребенных на кладбище по соседству с ними, и чтобы они могли потом разгуливать среди живых, смущая их и не давая им житья? Моншмидт назвал негодными методы, какими палачи и могильщики выполняют эту часть своей работы, и взамен рекомендовал проводить обряд экзорцизма[76].
Нам полезно вспомнить, что в марте 1755 г. императрица Австро-Венгрии Мария-Терезия издала рескрипт, запрещавший эксгумировать и калечить трупы, что, впрочем, нимало не помешало жителям с тех давних пор и до недавнего времени прибегать к старому испытанному средству борьбы с вампирами, а именно обезглавливать и калечить вырытые из могил трупы. К этому запрету австрийскую монархиню побудил доклад лейб-медиков Иоганнеса Гастера и Кристиана Вабста, которые расследовали случай Розины Полакин из деревни Гермерсдорф, чье тело в 1755 г. было эксгумировано, поскольку ее подозревали в вампиризме. Семейство покойной обязали вытащить ее труп из могилы с помощью крюка на веревке, а затем удалить с кладбища через специально для этого случая проделанную дыру в кладбищенской ограде. Само тело после эксгумации обезглавили и сожгли[77].
Если случалось, что нечистого покойника все-таки предавали земле, земля сама же препятствовала разложению его трупа — чему мы еще увидим массу примеров, — из-за чего покойник обретался среди живых и всячески мстил им. И потому, чтобы не дать новопреставленному колдуну восстать из могилы и вредить живым, ему обвязывали ноги веревкой, сплетенной из внутренней коры рябины. А чтобы не давать зловредным покойникам совершать бесчинства, им перерезали сухожилия на пятках и вены в коленях, «дабы они впредь не могли вставать на ноги», после чего вбивали в грудь осиновый кол так, чтобы он непременно пронзил сердце.
Давайте обратимся к нескольким примерам из числа «довольно недавних». В 1901 г. в местечке Лихтенау близ Йены жители обнаружили тело какого-то бродяги и снесли его в пожарную часть. Наутро оказалось, что труп связан по рукам и ногам, и тогда местные парни признались, что хотели раз и навсегда отбить у покойника желание разгуливать среди живых. В 1913 г. скончалась пожилая жительница прусского городка Пуциг, вскоре после чего смерть постигла еще семерых членов ее семейства, и оттого поползли слухи, что от неспособности достичь последнего упокоения старуха тащит за собой в могилу своих родных. Один из ее сыновей, чувствуя, что все больше слабеет здоровьем, последовал услышанному от кого-то ему совету: он выкопал покойницу, отсек у нее голову и положил в ногах трупа, вскоре после чего — чудо из чудес — объявил, что теперь чувствует себя намного лучше! Что касается грешников, то тлен не коснется их мертвых тел до тех пор, пока им не отпустят грехов, но едва они получают отпущение грехов от кого-то из близких, как их тела рассыпаются в прах.
Скелет человека, похороненного в вампирской могиле в Созополе (Болгария).
Bin im Garten / Wikimedia Commons
Заметим мимоходом, что и животные могли превращаться в ревенантов, поскольку тоже наделены душой, и бытовало мнение, что душа животного пребывает в мире еще шесть недель после того, как оно издохло. Будучи чем-то недовольной, душа животного могла вернуться в мир и досаждать живым. Более того, в подобных случаях всегда возникали подозрения, уж не является ли такое «ожившее» животное инкарнацией какого-то мертвого человека? Брэм Стокер вовсе не сам придумал, что вампир способен принимать облик животного, он просто черпал вдохновение в народных поверьях.
Итак, сцена готова, зрители ждут! Мы теперь знаем, что за непреходящая опасность нависает над живыми, которые с полным на то основанием страшатся мертвецов и в надежде защититься от них изобретают все новые меры предосторожности, которые призваны дать понять покойным, что их уважают и никогда не забудут, а заодно убедить их, что они уже мертвы и должны привыкать к своему новому положению, а живых не тревожить и предоставить им заниматься их земными делами. Об этом свидетельствуют похоронные дары, символические жесты, которыми сопровождаются обряды погребения и поминовения, и все это должно служить гарантией, что усопший доволен своей участью, не имеет причин жаловаться и не испытывает ни обид, ни желания мстить. Остается выяснить, как люди прошлых времен представляли себе жизнь мертвых и, разумеется, откуда у ожившего мертвеца могло взяться желание сосать кровь у живых, точнее говоря, сделаться вампиром.