Мозг из моих костей сосала чаровница,
Как будто бы постель — уютная гробница;
И потянулся я к любимой, но со мной
Лежал раздувшийся бурдюк, в котором гной.
Отцами современного мифа о вампире считаются трое британских писателей: Джон Уильям Полидори (1795–1821), Джозеф Шеридан Ле Фаню (1814–1873) и Брэм Стокер. Заслуга первых двоих в том, что они в известной степени подогревали интерес к вампирам, зато третий, Брэм Стокер, в самом прямом смысле задал современный образ вампира. Почву подготовил готический литературный жанр, начало которому положил роман английского писателя Хораса Уолпола «Замок Отранто» (1764) и попутно вернул в литературную моду атрибуты зловещего пейзажа, так часто встречающиеся нам в произведениях о вампирах: развалины старинных замков, ветшающие часовни, заброшенные кладбища…
Джон Уильям Полидори
В 1819 г. Полидори в своей повести «Вампир» вывел образ жутковатого незнакомца, который объявляется на балу в разгар зимних увеселений лондонского высшего света: лорд Рутвен, примечательный мертвенной бледностью лица, безучастно взирает на окружающее его веселье, словно сам не в силах разделить его, а ледяной взгляд его серых глаз наполняет внезапным страхом сердца, только что предававшиеся беспечной радости. Он обладает нечеловеческой силой, а умирая от гангрены, просит после смерти положить его тело на вершине горы, чтобы его омывали холодные лучи луны. Его предсмертное желание исполняют, но, когда за телом приходят, чтобы похоронить, выясняется, что оно бесследно исчезло. Позже он снова появляется среди живых и губит богатого молодого джентльмена Обри, который раньше водил с ним дружбу и успел понять, что лорд Рутвен, вступивший в брак с его сестрой, на самом деле вампир. Повесть заканчивается такими словами: «…но было уже поздно. Лорд Рутвен исчез, но сестра Обри уже утолила кровавую жажду ВАМПИРА». Созданная в повести обстановка причудливо-фантастична, щедро сдобрена разного рода жуткими подробностями, как будто автор больше старался разжечь воображение читателей, нежели снабдить их конкретными описаниями, из которых можно вывести типологические особенности вампира. Полидори отказал своей повести в счастливой концовке, поскольку лорд Рутвен все еще жив и продолжает сосать кровь у несчастных, кого выбирает себе в жертвы.
Такую же мрачную обреченность мы видим в романе Леона Гозлана «Вампир в больнице Валь-де-Грас» (1861), по сюжету которого персонажи не потрудились вбить кол в грудь вампира Брэма Стромбольда, «каковая оплошность им очень дорого обошлась. Бруколака[29] снова и снова возвращался в мир живых, причиняя горе и страдания многим семействам»[30]. В романе у Ричарда Мэтисона «Я легенда» (1954) вампиры пошли вразнос и высосали кровь чуть ли не у всего человечества, от которого осталась лишь горстка людей.
Повесть «Вампир» Джона Полидори дала начало вампирскому жанру в английской литературе. Ее сразу же перевели на французский язык, а годом позже Шарль Нодье написал на ее сюжет новеллу под названием «Лорд Рутвен, или Вампиры». В 1825 г. в свет вышел новый французский перевод повести Полидори. Вампиры пользовались оглушительным успехом. Как справедливо отметил один немецкий критик, «Созданный Полидори лорд Рутвен сделался кем-то вроде Дракулы XIX века». В 1820 г. Театр Порт-Сен-Мартен поставил на своей сцене мелодраму «Вампир», переделанную из повести Полидори тем же Нодье в содружестве с Пьером Франсуа Кармушем и Ашилем де Жоффруа. Вот как отозвалась на вампирскую моду французская пресса: «Нет ни одного парижского театра, который не мог бы похвастаться собственным вампиром! На сцене Порт-Сен-Мартен идет “Вампир”, в варьете — “Вампиресса”, а в мюзик-холле — “Три вампира, или Лучи лунного света”». Кровососы вторглись даже в чертоги оперы. Самая известная из них, романтическая опера немецкого композитора Генриха Маршнера на либретто Вильгельма Вольбрюка, была впервые исполнена в 1828 г. в Лейпциге.
Джозеф Шеридан Ле Фаню
В 1872 г. Шеридан Ле Фаню вывел в повести «Кармилла» вампира в женском обличье — вампиршу, избиравшую в жертвы исключительно женщин[31], которую поместил в длинный ряд нечисти из верований и преданий, восходящих к гулям, злобным духам и эмпусам[32] классической античности. Подобного персонажа можно встретить у Теофиля Готье в новелле «Любовь мертвой красавицы», а также в готическом рассказе «Семья вурдалака» А. К. Толстого, троюродного брата знаменитого писателя Льва Толстого. У Шеридана Ле Фаню молодая женщина по имени Кармилла однажды появляется в одном уединенном замке в Штирии и представляется Миркаллой, графиней Карнштайнской, которая умерла более ста лет назад, а ее могила находится в какой-то полулиге от замка. Далее начинается череда подозрительных смертей среди девушек округи. Потом происходит нападение на главную героиню Лору, от чьего лица ведется рассказ, и говорится, что в окрестных лесах, наводя ужас на их обитателей, водится упырь. Сведения о таинственной графине Шеридан Ле Фаню по крупицам и кусочкам рассыпают по всему тексту произведения: Кармилла, чье имя является анаграммой имени Миркалла, отказывается раскрыть приютившим ее хозяевам замка свое родовое имя, название своего поместья и даже страну, откуда она родом; никто в замке никогда не видел, чтобы Кармилла притрагивалась к пище; она никогда не молится; она не выносит ни похоронных, ни церковных песнопений; она способна покидать свою комнату, не раскрыв при этом ни двери, ни окна; у нее регулярно случаются приступы изнеможения; зубы у нее заострены, как клыки хищника; и она умеет обращаться в монструозную кошку, напоминающую Мару[33] с картины живописца Иоганна Генриха Фюсли «Кошмар», у которой много общих черт с вампиром[34]. Вот как Ле Фаню описывает первое нападение Кармиллы на Лору:
Ночной кошмар. Иоганн Генрих Фюсли, 1781.
Detroit Institute of Arts
Той ночью мне приснился сон, положивший начало долгой изнурительной болезни… Вряд ли это можно назвать бредом, потому что я хорошо сознавала, что сплю. Но я видела, что нахожусь у себя в комнате и лежу в постели. Обстановка была такой же, как вечером, когда я ложилась в постель, за исключением единственной детали: в спальне стояла непроглядная тьма. В ногах моей постели по полу двигалась какая-то смутная тень. Сначала я никак не могла ее разглядеть, но затем глаза мои различили зверя, черного, как сажа, похожего на чудовищную кошку. Вступив на коврик у камина, она полностью накрыла его своим телом, и значит, в ней было не меньше четырех-пяти футов длины. Исполненная дикой грации, она беспокойно кружила по комнате, как дикий зверь в клетке. Как вы догадываетесь, я похолодела от ужаса, но крик застрял у меня в горле. Кошка заметалась быстрее, в комнате стало совсем темно. Теперь я не различала ничего, кроме ее горящих глаз. Тут я почувствовала, что она легко вспрыгнула на мою кровать. Два широко распахнутых глаза надвигались на меня, приблизились к самому лицу… и вдруг грудь мою пронзила острая боль, как будто в кожу на расстоянии дюйма друг от друга глубоко вонзились две большие иглы. Я завизжала и проснулась. В комнате по-прежнему горела свеча. Ее свет выхватывал из темноты женскую фигуру, стоявшую у изножья кровати. На ней было просторное темное платье, густые волосы облаком окутывали плечи. Она стояла неподвижно, как каменная статуя. Казалось, она даже не дышит. Под моим взглядом женщина чуть переместилась, потом еще, приближаясь к двери. Дверь распахнулась, и незнакомка исчезла.
Выпивая кровь у своих жертв, Кармилла оставляет на их коже багрово-синие отметины. А когда на нее набрасывается генерал Шпильсдорф, чью любимую племянницу она погубила, Кармилла попросту растворяется в воздухе: «Недолго думая, я пронзил ее шпагой, но она отскочила на шаг, целая и невредимая. Я бросился за ней — мерзавки след простыл! Шпага вонзилась в дверь и разлетелась на куски». При следующей попытке уничтожить Кармиллу «генерал обрушил ей на голову тяжелый топор. Она ловко увернулась и крепко схватила его за запястье своей крохотной ручкой. Он пытался высвободиться, но пальцы его разжались, и топор выпал из рук. Кармилла исчезла без следа». Для избавления от этой жуткой особы отец Лоры вместе с генералом вскрывают ее могилу.
Иллюстрация к роману «Кармилла». Дэвид Генри Фристон, 1872.
The Dark Blue (magazine), London: John Camden Hotten, 1872 / Wikimedia Commons
На следующий день в часовне Карнштайнского замка собрались представители закона и церкви. Могила графини Карнштайн была вскрыта; и отец, и генерал узнали каждый свою вероломную красавицу-гостью. Черты лица графини, похороненной сто пятьдесят лет назад, дышали теплотой жизни. Глаза были открыты; из гроба не исходило тошнотворного могильного запаха. Покойную осмотрели два врача: один официально входил в состав комиссии, другой был приглашен инициаторами расследования. Оба зафиксировали слабые, но отчетливые признаки дыхания и сердцебиения. Члены покойной оставались гибкими, плоть — упругой. Тело графини было погружено в кровь, наполнявшую свинцовый гроб на глубину семи дюймов. Все эти признаки неоспоримо свидетельствовали о вампиризме. Тело, как ведется исстари, было извлечено из гроба. В сердце вампира вогнали крепкий осиновый кол; чудовище издало пронзительный вопль, похожий на предсмертный крик живого человека. Палач взмахнул топором — из перерубленной шеи фонтаном хлынула кровь. Тело и отрубленную голову положили на высокую груду дров, сожгли дотла, а пепел высыпали в реку. С того дня вампиры больше не тревожили жителей этих мест.
Шеридан Ле Фаню прекрасно разбирался в классике вопроса, все его короткое повествование имеет в своей основе сведения, почерпнутые им из рассказов цирюльников, хирургов, ученых и у писателей XVIII в. В пользу этого говорит вышеприведенное описание, а исходные данные мы рассмотрим позже. Вопреки некоторым утверждениям, Шеридан Ле Фаню ознакомился не только с трактатом Дома Кальме, где обобщены все имевшиеся на 1759 г. представления о вампиризме, но и с официальными документами, подтверждавшими написанное им, отсюда и нечто вроде приложения к повести, призванное вселить в читателя еще больше тревоги и смятения.
Остается непостижимой тайной, каким образом вампиры покидают могилы и возвращаются в них на определенные часы дня, не потревожив ни земляной насыпи, ни крышки гроба, ни своего савана. <…> Вампирам свойственно увеличиваться в числе, однако их размножение подчинено строгим законам потустороннего мира. Предположим, что некоторая область совершенно не затронута этой напастью. Откуда берутся вампиры? Поясню. Однажды человек, в той или иной степени развращенный, кончает с собой. При определенных обстоятельствах труп самоубийцы может сделаться вампиром. Это исчадие ада нападает на беззащитных людей во сне; жертвы умирают и в могиле, в свою очередь, почти наверняка перерождаются в вампиров.
Брэм Стокер
Вопрос, поставленный в приведенном выше фрагменте из «Кармиллы», спустя несколько лет разрешает Брэм Стокер в романе «Дракула». Этим произведением мы обязаны страстному увлечению автора вампирами, что подвигло его даже подвести теоретическую базу под знания о вампиризме. С этой целью Стокер ввел в роман профессора Абрахама Ван Хельсинга, вампиролога по роду занятий; прообразом ему послужил профессор Будапештского университета и признанный ориенталист Арминий Вамбери, с которым Стокер познакомился в Лондоне в 1890 г. В романе Ван Хельсинг сообщает своим друзьям все, что им следует знать о вампирах, и его лекция поистине закладывает фундамент современного мифа о вампире:
Вампир живет и живет. Просто от старости он не умрет; он будет процветать там, где сможет упиваться кровью живых. Более того, мы видели, что он способен возвращать себе молодость, что его жизненные функции восстанавливаются и словно обновляются, когда он в изобилии обеспечен своей особой пищей. Но он может существовать только на этой диете, иная пища не пойдет ему впрок. Даже наш друг Джонатан, неделями живший с ним бок о бок, ни разу не видел, чтобы он ел. Ни разу! Он не отбрасывает тени, его не отражают зеркала — опять же по наблюдениям Джонатана. Сила его руки равняется силе многих, свидетельствует Джонатан, которому он помогал спуститься из дилижанса и на чьих глазах удержал дверь против напиравшей на нее стаи волков. Он умеет превращаться в волка, как мы можем заключить на основании фактов о его прибытии на шхуне в Уитби, где он выпустил кишки собаке; он может обратиться в летучую мышь… Он может облекать себя туманом, который сам напускает… <…> Он ходит с лунными лучами как мириады пылинок — опять же Джонатан видел тех сестер в замке Дракулы. Он способен уменьшаться в размерах — мы сами видели, как мисс Люси, пока она не обрела покой, проскальзывала в приоткрытую на волос дверь склепа. Однажды проникнув куда-нибудь, как бы плотно ни было замкнуто, считай, даже запаяно, помещение, или полыхай там даже огонь, он может входить и выходить беспрепятственно. Он видит в темноте — немаловажная способность в мире, наполовину погруженном в мрак. Но слушайте же дальше. Он все это может, но он не свободен. О нет, он в оковах куда более, чем раб на галерах или преступник в карцере. Он не властен пойти, куда ему вздумается; хоть и порождение иной реальности, он все же не может не подчиняться некоторым законам природы — почему так, мы не знаем. Он не может переступить порог дома, где прежде не бывал, пока его не пригласят хозяева, зато потом волен приходить когда пожелает. Сила его, как и прочей нежити, с наступлением дня ослабевает. Лишь в определенное время он может пользоваться ограниченной свободой действий. Если он находится не на своей исконной территории, обращаться в иное существо он может только в полдень или на рассвете и закате. <…> Таким образом, если он волен творить все, что ему угодно, в отведенном ему прибежище — в своем земном доме, в гробу, в преисподней, в нечестивом месте — мы сами видели, как в Уитби он ходил на могилу самоубийцы, — то в других случаях он может менять облик, лишь когда приходит его час. Говорят также, что он может перейти через проточную воду только во время отлива или прилива. Есть вещи, воздействие которых лишает его силы, это, как нам уже известно, чеснок, что же касается предметов освященных, таких символов, как мое распятие, пребывающее с нами даже сейчас, когда мы все для себя решили, то для вампиров оно ничего не значит, хотя они норовят держаться от него подальше и почтительно помалкивать. Есть и другие предметы, о которых я вам расскажу, поскольку они могут нам понадобиться в дальнейших поисках. Ветка шиповника, положенная на гроб, не даст ему выбраться из него, освященная пуля, если ею выстрелить в его гроб, действительно убьет его насмерть, как и вонзенный в грудь кол, в чем мы имели возможность убедиться; или отсечение головы навечно дарует ему покой[35].
Когда профессор Ван Хельсинг, которого некоторые уже окрестили «викторианским Джеймсом Бондом», собирается покончить с Люси, по смерти превратившейся в вампира из-за укуса Дракулы — вот вам одно из главных «объяснений» распространения вампиризма, — он рассказывает своим друзьям, что намеревается сделать: «Отрублю ей голову, набью ей рот чесноком и вобью кол в ее тело».
Иллюстрация к роману Брэма Стокера «Дракула». Эдгар Альфред Холлоуэй, 1897.
Stoker, B. Dracula. Westminster: Archibald Constable and Company, 1897
Стокер вводит в вампирский миф новую деталь — чеснок, продукт, пользовавшийся неизменной популярностью. По утверждениям исследователей, на протяжении всей истории вампиров чеснок неизменно служил надежным амулетом против них, в подтверждение чего приводилась цитата из Гая Тиция (II в. до н. э.), где утверждалось, что детям следует вешать на шею чеснок, дабы он отгонял от них «темную зловонную кровососущую нечисть». Прозванный в Средневековье «мандрагорой бедняков», чеснок считался особенно действенным средством против злых магических заклинаний. Считалось, что чеснок, как и всякое остро пахучее растение, обладает силой отгонять злых духов. А те, как всем известно, способны проникать в тела покойников с целью оживлять их. Именно это представление послужило решающим фактором для включения чеснока в арсенал борьбы с ревенантами. Так чеснок превратился в средство для отпугивания духов и привидений. В Румынии зубчики чеснока специально подкладывали в гроб, набивали им рот, нос и уши покойника, чтобы он не обратился в ревенанта (стригоя). Сказать, что это поверье необычайно живуче, означает лишь констатировать очевидный факт, а в подтверждение приведем заметку, опубликованную 10 января 1973 г. в немецкой газете «Зюддойче Цайтунг» (Süddeutsche Zeitung):
Деметрий Мисюра, 56-летний поляк, проживавший в Лондоне, до потери пульса боялся вампиров, что, собственно, и привело его к гибели. При осмотре тела медицинский эксперт установил, что Мисюра задохнулся от дольки чеснока, которую на ночь клал себе в рот. В его комнате обнаружили запасенные в огромных количествах чеснок, соль и перец, также предназначавшиеся для защиты от вампиров.
Абрахам Ван Хельсинг знал, что вампиру хватит самой крохотной щелочки, чтобы выбраться из могильного заточения, и вот что он проделал, чтобы не дать Люси-покойнице вернуться в свой склеп:
…Ван Хельсинг развил бурную деятельность: достал из своей сумки что-то вроде маленьких тоненьких вафелек, бережно завернутых в белую салфетку, а следом две полные горсти белесого вещества, напоминающего не то тесто, не то замазку. Мелко покрошив вафельки, он смешал их с тестом, а из полученной массы приготовил тонкие полоски, которыми стал замазывать щели вокруг двери в склеп.
Когда Люси возвращается после своих ночных похождений, ей преграждают путь Ван Хельсинг со товарищи, и она прилагает отчаянные усилия, чтобы вернуться в свою могилу.
…В нескольких шагах от двери [она] замерла, будто остановленная непреодолимой силой, и обернулась. В свете луны и фонаря, уже не дрожавшего в руках Ван Хельсинга, стало видно ее лицо. <…> Она простояла между крестом и запечатанным входом в склеп не больше минуты, но нам это показалось вечностью. <…> Мы услышали, как звякнул поставленный на землю фонарь, Ван Хельсинг приблизился к склепу и принялся извлекать из щелей священные символы, которыми запечатал дверь. Потом отступил в сторону. Пораженные ужасом, мы смотрели, как женщина, обладающая вроде бы такой же плотью, как у нас, вдруг проскользнула в щель, куда едва бы втиснулось лезвие ножа.
Еще одно объяснение тому, каким образом вампир возвращается в могилу, предложил в Средние века английский хронист и теолог Вильям Ньюбургский, когда в конце XII в. описывал безобразия, учиненные пришельцем с того света в аббатстве Мелроуз: однажды, получив удар топором от отважного монаха, этот «монстр издал громкий крик и, обратив тыл, бросился бежать гораздо быстрее, чем приближался, в то время как доблестный муж, вынудив своего противника бежать отсюда, заставил его вновь искать свою могилу, которая открылась при его приближении, впустила своего гостя, защитив от надвигающегося преследователя, и сразу же с легкостью приняла закрытый вид»[36]. Следует отметить, что этот способ возвращения в своем роде уникален, — виданное ли дело, чтобы могилы обладали свойством самопроизвольно открываться-закрываться!
А. К. Толстой
В числе отцов современного вампирского мифа мы обязаны упомянуть графа Алексея Константиновича Толстого (1817–1875). В рассказе «Семья вурдалака» он прослеживает превращение в вампиров целого семейства. Все начинается с того, что в одной сербской деревне глава семьи старый Горча вместе с другими смельчаками собирается в горы на охоту за разбойником-турком (последнее время разорявшим тот край) и дает сыновьям такой наказ:
…Ждите меня десять дней, а коли на десятый день не вернусь, закажите вы обедню за упокой моей души — значит, убили меня. Но ежели, — прибавил тут старый Горча, приняв вид самый строгий, — ежели (да не попустит этого Бог) я вернусь поздней, ради вашего спасения, не впускайте вы меня в дом. Ежели будет так, приказываю вам — забудьте, что я вам был отец, и вбейте мне осиновый кол в спину, что бы я ни говорил, что бы ни делал, — значит, я теперь проклятый вурдалак и пришел сосать вашу кровь[37].
Иллюстрация к рассказу «Семья вурдалака». Гравюра на дереве. Карл Мар, 1924.
Tolstoy, A. K. Die Familie des Wurdalak. Translated by Herbert von Hebner. München: Erich Matthes, 1924
Однако родные не исполнили наказа, и возвратившийся домой Горча убивает своего внучка — так начинается череда превращений его домочадцев в вампиров.
…Мальчик и вернулся ночью, плакал под дверью, ему, мол, холодно и домой хочется. У дуры-матери, хоть она сама его и хоронила, не хватило духа прогнать мальчика на кладбище, — она и впустила его. Тут он набросился на нее и высосал у нее всю кровь. Когда ее тоже похоронили, она вернулась и высосала кровь у меньшого мальчика, потом — у мужа, а потом у деверя. Всем — один конец.
А. К. Толстой приводит в рассказе немало деталей, составляющих основу мифа о вампире: когда этот монстр приближается, жертва впадает в ступор и не может пошевелиться; другие авторы упоминают смертельную слабость; все происходит так, словно вампир наделен гипнотической силой; заподозрив в ком-то вампира, окружающие избегают называть его имя или косвенно упоминать его из опасений, что этим могут вызвать из могилы; вампиры не переносят священных реликвий (мощей, распятий и пр.).
Кармилла у Шеридана Ле Фаню, превратившаяся в вампира Люси Вестенра у Брэма Стокера, вампиресса Кларимонда в новелле Теофиля Готье «Любовь мертвой красавицы»[38] — вот всего лишь несколько имен в длинном ряду авторов и их героинь, которые создали образ женщины-вампира, той самой, что даст начало cum grano salis (т. е. не без оговорок) фигуре современной женщины-вамп, роковой красавице, которой авторитетный словарь Merriam Webster’s Collegiate Dictionary дает следующее определение: «Женщина, пускающая в ход свои обаяние, шарм или хитрые уловки, чтобы соблазнять мужчин и использовать их к своей выгоде». Женщина-вамп неодолимо соблазнительна, против ее чар невозможно устоять, и для мужчины наслаждение умереть от ее поцелуев. Вспоминается фильм Роже Вадима «Умереть от наслаждения» (фр. Et mourir de plaisir; в американском прокате «Кровь и розы»), зловещая двусмысленность которого добавила успеха его литературной основе. Женщины-вамп — эти обладательницы холодной красоты, требующей без остатка отдаться в ее сладострастный плен, — испытывают наслаждение, глядя, как мучаются и умирают их жертвы, поджариваемые на медленном огне страданий. Вспомним, что у Ле Фаню вампиресса Кармилла, в отличие от своих прочих жертв, обрекает подругу Лору на медленную смерть, а чувства, которые она и не думает скрывать, тревожат и смущают душу[39]. А Люси Вестенра у Стокера? Ее черты тоже разительно меняются, когда она превращается в вампира: «…[она] окинула нас взглядом. По форме и цвету это были глаза Люси, но не ясные и ласковые, как прежде, а тусклые, тлеющие дьявольским огнем… <…> Она взглянула на нас, ее глаза полыхнули адским пламенем, лицо исказилось сладострастной улыбкой». Она приближается к своему жениху Артуру «с томной чувственной грацией, призывая: “Приди ко мне, Артур! <…> Мои объятия жаждут тебя… приди же, мой супруг”». Трудно устоять против призыва женщины-вамп, даже если жертва, как в рассказе у А. К. Толстого, знает, что та уже мертва. Вот что рассказывает господин д’Юрфе:
Зденку я обвил руками с такой силой, что от этого движения крестик, который я вам показывал… острием вонзился мне в грудь. Острая боль, которую я ощутил в этот миг, явилась для меня как бы лучом света, пронизавшего все вокруг. Я посмотрел на Зденку, и мне стало ясно, что черты ее, все еще, правда, прекрасные, искажены смертной мукой, что глаза ее не видят и что ее улыбка — лишь судорога агонии на лице трупа. В тот же миг я почувствовал в комнате тлетворный запах — как из непритворенного склепа. Страшная истина предстала мне теперь во всем своем безобразии…
Герой рассказа Толстого чудом спасается из объятий обратившейся в вампира Зденки, а за окном на дворе его уже поджидает старый Горча, опираясь на окровавленный кол!
Некромантия. Цветная акватинта. Эдвард Келли, ок. 1852.
Wellcome Collection
Шеридан Ле Фаню подчеркивает, что присущая Кармилле чувственность вселяет тревогу своими странностями. Кармилла страстно шепчет: «Ты со мной, ты должна… мы всегда будем вместе». Между тем ее жертву раздирают противоречивые чувства: «Я действительно ощущала, как она выразилась, что мы с ней очень «близки», но во всем этом также было что-то отталкивающее. В моих противоречивых чувствах, однако, притяжение к гостье, бесспорно, преобладало. Она заинтересовала и совершенно покорила меня — такая красивая и невероятно привлекательная!»[40]
У Теофиля Готье в «Любви мертвой красавицы» молодой священник Ромуальд, от чьего лица ведется повествование, так описывает свои чувства, когда к нему уже после своей смерти является Кларимонда, чтобы снова соединиться с ним: «Я признаю, к стыду своему, что совсем забыл о совете аббата Серапиона [положительный герой] и о том, как был при этом одет. Я сдался без сопротивления после первого же штурма. Я даже не пытался бороться с искушением: свежесть кожи Кларимонды пронизывала меня насквозь, и я чувствовал, как сладострастный трепет пробегает по моему телу»[41]. Женщина-вампир настолько обольстительна, что перед ее призывом невозможно устоять, и влюбленный в нее мужчина готов пожертвовать самой своей жизнью ради того, чтобы она могла жить. «…Мне не жаль было отдавать жизнь по капле. Я сам обнажил бы свою руку и сказал ей: “Пей! И пусть моя любовь войдет в твое тело вместе с моей кровью!”» — восклицает Ромуальд. Однако в отличие от Люси у Брэма Стокера, Т. Готье показывает в своей новелле, что женское начало Кларимонды возобладало над вампирическим.
Это сладострастное смятение чувств неизменно обнаруживается в повествованиях о женщинах-вампирах, не зря Понсон дю Террайль в «Преставившейся баронессе» так описывает переживания персонажа, павшего жертвой вампира: «Он видел, он слышал, как прерывисто дышит вампир. Он чувствовал, как это существо растянулось на нем, с жадностью высасывая из него кровь, но странное дело! Хотя его терзали страх и боль, от этого соприкосновения он испытывал какое-то необъяснимое сладострастие и мучительно-горькое блаженство»[42].
Стараниями упомянутых здесь авторов мало-помалу оформлялись составные элементы мифа о вампире. Центральная тема кровопийцы обогащалась фантазийными мотивами с флером потустороннего, действие неизменно разворачивалось в мрачных глухих уголках Центральной или Восточной Европы, для обозначения вампира выбирались иностранные слова, окутанные ореолом таинственности: упырь, вурдалак, — их мы разберем ниже.
В 1981 г. американский писатель Френсис Пол Вилсон придал вампирскому жанру новое дыхание романом ужасов «Застава» (в другом переводе — «Замок»)[43]. По сюжету небольшое подразделение вермахта по приказу занимает валашскую крепость, затерянную в трансильванской глухомани у перевала Дину, и устраивает там наблюдательный пункт, но солдат одного за другим настигает ужасная смерть. В поисках разгадки происходящего командир подразделения находит румынского ученого, профессора Кузу, и тому удается установить контакт с вампиром, который называет себя виконтом Раду Моласаром, жившим в XV в. Профессор спрашивает его: «Не из тех ли вы мертвецов, что восстают из гроба?» Тот отвечает: «Это вы про ходячих мертвецов? Носферату?[44] Мороев?[45] Может быть, и так». Сегодня это роман с исключительно мастерски выстроенным сюжетом важен для нас тем, что восходит к изначальным верованиям, и потому на Раду Моласара не действуют защитные меры, рекомендуемые в преданиях против вампиров: перед ним бессильны и распятие, и чеснок…
Но не будем останавливаться, читатель! Создатели современной мифологии вампира начинали не на голом месте. Все их искусство свелось к тому, что они собрали и заново скомпоновали уже существовавшую информацию, а затем представили ее в сказочном ключе. И не так это было просто, как нам могло бы показаться, поскольку требовалось представить логически стройные объяснения — по крайней мере, отвечающие логике мифа, способного завоевать расположение самых убежденных рационалистов или посеять сумятицу в их умах. Требовалось создать ужас, нечто такое, что, по мнению Юлии Кристевой: «…нарушает идентичность, систему, порядок. А что есть такого, что нарушает границы, положения, правила? Это нечто срединное, промежуточное, двойственное, смешение того и этого»[46].
Парадокс в том, что вампир продлевает собственную жизнь, забирая жизни других живых существ. Это самое настоящее проклятие, и вампиры страшатся смерти. Достаточно вспомнить Кларимонду у Теофиля Готье: ее здоровье начало расстраиваться, она на глазах чахла и все больше холодела, но только до тех пор, пока не испила крови Ромуальда, когда тот довольно глубоко поранил палец, разрезая фрукт. Кларимонда «устремилась к… ранке и принялась высасывать кровь с видом несказанного сладострастия», а после, обезумев от счастья, восклицала, бросившись на шею возлюбленному: «Я не умру! Я не умру! <…> Я смогу еще долго любить тебя! Моя жизнь — в твоей, и все, что есть во мне, — от тебя. Несколько капель твоей крепкой, благородной, драгоценнейшей крови, которая целительнее всех эликсиров на свете, возвратили меня к жизни!»
В современном мифе особое место занимает любовь, что легко понять, если поразмышлять над словами, которые Луи Арагон в стихотворном сборнике «Нож в сердце» (Le crève-coeur, 1941) вкладывает в уста мертвеца:
Средь гулкой пустоты жилищ блуждаем,
Оковы наши где и покаянные одежды? Их нет,
Как нет ни мыслей в голове, ни стонов на устах,
Мы духи родом из полудня, дневного света нас лучи прислали.
Мы призраки из жизни той, где речи о любви еще звучали.
Требовалось объяснить, почему тело вампира не подвержено тлену, почему в мир возвращаются те, кто попрал все законы природы, кто поставил под сомнение самые понятия жизни и смерти. Требовалось разобраться, откуда они явились, и если расхожее мнение гласило, что они восстают из могил, то Теофиль Готье, благодаря силе воображения, устами Кларимонды дает ответ куда как интереснее:
Но я пришла из самого дальнего далека — из таких мест, откуда никто еще не возвращался: в том краю, откуда я иду, нет ни луны, ни солнца. Там только пространство и темнота — ни дороги, ни тропинки. Никакой земли под ногами, чтобы дойти, ни капельки воздуха, чтобы долететь. И все же я здесь, ибо любовь сильнее смерти и в конце концов победит. Ах, сколько зловещих ликов, сколько ужасов видела я, покуда продолжалось мое путешествие. Как трудно было моей душе, возвращающейся в этот мир силою воли, отыскать тело и вернуться к нему. Сколько усилий пришлось мне приложить, чтобы поднять могильную плиту, которой меня накрыли!
Ох уж эта вечность мифов! Вспоминаются причитания некоего ожившего мертвеца, который около 1130 г. вернулся с того света и требовал от своего семейства заупокойных молитв, чтобы получить искупление. «Увы мне, — произнес голос, — пока я добирался из дальнего далека, и такие опасности мне угрожали, я мочи нет как исстрадался от бурь, метелей и нестерпимых холодов. На скольких кострах меня сжигали, сколько ненастий претерпел я, пока сюда к вам добирался!»[47] Как и Кларимонде, этому страдальцу выпало неимоверно трудное страшное испытание.
Кроме того, требовалось логически объяснить сверхъестественную силу вампиров, их способность проходить сквозь стены, их пристрастие к человеческой крови. И необходимо было отыскать способы, которые позволили бы оттеснить этих ходячих мертвецов с их ужасами в область грез, а заодно утешить и подбодрить дух запуганных ими читателей. Литераторам Полидори, Шеридану Ле Фаню, А. К. Толстому и Т. Готье, когда они складывали в связную картину разрозненные элементы, которые насобирали исследователи и ученые древности, удалось найти ответы на большинство этих вопросов — но далеко не на все. Своей неодолимой привлекательностью их произведения по большей части обязаны тому, что не все тайны вампиров получают в них объяснение, и эта недосказанность еще больше интригует читателя. Если мы хотим демифологизировать образ вампира и отыскать обрывочные сведения, из которых он так мастерски скроен, нам придется с головой уйти в стародавние времена и выяснить, во что веровали наши далекие предки, для которых ожившие мертвецы были частью множественной реальности. Это самый верный способ оценить все то, что современный миф доносит до нас в виде архетипов, притом что последние, если брать их по отдельности, не всегда капитулируют под напором доводов науки и разума.
Художественная литература не единственная распространяла миф о вампирах[48], не следует сбрасывать со счетов статьи в словарях и энциклопедиях, в которых обобщались разрозненные знания и сведения о вампирах. Так, Вольтер в «Философском словаре» посвятил толкованию сведений о вампирах длинную статью, очень критическую и исполненную едкой иронии. Среди прочего там есть и такой пассаж:
Эти вампиры — мертвецы, которые выходят по ночам с их кладбища, чтобы пить кровь у живых — либо из горла, либо из живота, — после чего они возвращаются в свои могилы. Их жертвы худеют, бледнеют, доходят до полного истощения, а мертвецы-кровопийцы полнеют, приобретают румяный цвет, приобретают прекрасный аппетит»[49], [50].
Вольтер осыпает упреками Дома Кальме, называя того «историком вампиров», и выносит приговор всем пишущим о данном предмете авторам, обвиняя их в пропаганде этого «предрассудка». Статья Вольтера местами ошибочна и отчасти страдает неполнотой. Он ошибается, когда ограничивает активность вампиров только ночными часами, как он неправ в том, что они пьют кровь из живота. По ходу нашего исследования мы укажем на все пробелы в статье Вольтера. К ключевым элементам в трактате Дома Кальме позже обратился Коллен де Планси[51], чтобы использовать их в своем «Инфернальном словаре»[52], чем поспособствовал дальнейшему распространению поверья и приобретению им большей правдивости[53].
Примерно в 1900 г. «Энциклопедический словарь Ларусс» приводит сжатую, но очень точную справку:
Вампиры играют важную роль в предрассудках определенного числа жителей Центральной и Северной Европы: Германии, Венгрии, России и пр. Этим словом обозначаются мертвецы, покидающие свои могилы по преимуществу ночью, чтобы причинять страдания живым; чаще всего они впиваются им в горло и сосут кровь, в иных случаях почти удушают. В прежние времена огромное число таинственных смертей приписывали вампирам и они фигурируют во множестве легенд. Современные греки называют их брукалаками[54].
Автор этой статьи знает, что вампиры — не только кровопийцы, но еще и душители. В противоположность Вольтеру он, судя по всему, разделяет мнение, что данное суеверие проистекает из Греции, и ничего не говорит о способах избавиться от этой напасти. Методичное изучение подобного рода работ, без сомнения, было бы весьма показательным в плане путей эволюции верования в вампиров, однако рискует утомить читателей. И потому мы удовольствуемся двумя вышеприведенными примерами.
А сейчас давайте исследуем мировоззрение, на почве которого взросли поверья в вампиров. Благодаря этому мы лучше уясним себе, каким образом сформировался современный миф о вампирах.