Глава 14. Лезвия и тишина

Два дня после ледяной поступи, герцог объявил выходными. Легкая передышка перед следующим испытанием Дни тянулись медленно, как патока в холоде. Ничего не происходило. Совсем. Никто не падал в обморок, не шептался по углам, не подкладывал ядовитых роз. Даже леди Эйлин, главная сплетница отбора, сидела тише воды ниже травы — то ли боялась, то ли копила силы для следующего удара. В первый день девушки, похоже, приходили в себя. Общие трапезы скрашивали лишь тихие разговоры, да стук столовых приборов. Герцог Драго отсутствовал. Слышала, что много времени проводил в своем кабинете с советниками. Кассиана видела мельком пару раз в коридорах замка.

Утро второго дня провела в малом зале с Эльзой и Селиной. Они спорили, какой цвет платья лучше подходит к бледной коже — синий или зелёный. Я слушала вполуха, подкидывая в камин поленья.

— Ты сегодня молчаливая, — заметила Эльза.

— Отдыхаю.

— От чего?

— От мыслей.

Селина хихикнула. Эльза закатила глаза. Мы пили чай с мятой и ели печенье, которое Мира стащила с кухни. Никто не говорил про испытания, про герцога, про магию. Только про пустяки: кто кому улыбнулся, у кого порвалось платье, как глупо выглядела леди Роза, когда подавилась вином. Я почти расслабилась. Почти.

После обеда ушла в зимний сад. Хотелось побыть одной. Бродила по дорожкам, пока ноги не устали. Снег скрипел под подошвами. Ледяные розы очаровали меня. Пугающе красивые. Как всё в этом замке.

На скамейке у старого фонтана наткнулась на Миру. Она сидела, сжавшись в комок, и вытирала глаза рукавом.

— Ты чего? — села рядом.

— Мама заболела, — шмыгнула она. — А меня не отпускают. Герцог приказал всем слугам оставаться до конца отбора.

— Я поговорю с ним.

— Не надо! — она испуганно замахала руками. — Он добрый, но строгий. Если узнает, что я жаловалась…

— Ты не жаловалась. Я сама увидела.

Она помолчала, теребя край передника. Потом вдруг подняла глаза:

— Вы слышали про погреба, леди?

— Какие погреба?

— Под северной башней. Там круглый год лёд. Раньше молодые лорды катались на коньках, а потом забросили. Но лёд остался. Гладкий, как стекло.

Моё сердце знакомо затрепетало

— Где вход?

— За старой кладовой, в конце коридора. Там лестница вниз. — Мира поёжилась. — Но туда никто не ходит. Холодно. И темно. Свечи там гаснут сами собой.

— Спасибо, — я сжала её руку. — Передай маме, что она поправится.

Мира счастливо кивнула и убежала.

Я осталась сидеть на скамье, глядя на замёрзший фонтан. Лёд под северной башней. Настоящий. Гладкий. Без зрителей, без судей, без шепота за спиной. Всё. Решение пришло само.

* * *

Вечером, когда замок затих, я накинула тёмный плащ и выскользнула из комнаты.

Коньки брата взяла с собой. Старые, большие, но острые. Они лежали в мешке за спиной, постукивая лезвиями в такт моим шагам. Коридоры были пусты. Факелы горели тускло, отбрасывая длинные тени. Я шла быстро, стараясь не думать о том, кто мог меня увидеть.

Дверь в подвал нашлась не сразу. Мира сказала «за старой кладовой» — но кладовых здесь было пять, и все старые. Пришлось толкнуть каждую, пока одна не поддалась с глухим стоном петель. За ней пахло плесенью, холодом и железом.

Лестница уходила вниз. Ступени были каменными, скользкими. Я спускалась медленно, считая шаги, чтобы не оступиться. Двадцать три. Поворот. Ещё четырнадцать. Внизу — тишина. Глубокая. Давящая. Будто сам воздух замерз и не смел шевелиться.

Я подняла фонарь. Свет выхватил из темноты ровную ледяную гладь. Лёд был настоящим, гладким, как зеркало. Не мутным, с пузырьками воздуха как на пруду. Под ним темнела глубина, и казалось, что если упасть — утонешь не в воде, а в вечности.

Я села на перевёрнутый ящик, сняла чулки. Надела коньки. Кожа скрипела, пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от предвкушения. Встала. Лезвия коснулись льда. Тихий шорох. Вдох. Выдох. Гребень в волосах отозвался, но не тревожно, а будто настраивался. Выровнял плечи, заставил кровь течь ровно.

Шаг. Лезвие скользнуло. Корпус влево. проехала дугу. Поворот.

Мышцы напряглись, но не дрогнули. Я сделала круг, второй. Дыхание выровнялось. Пот катился по вискам. Тело немного окрепло после моего первого катания. Оно, наконец, вспоминало то, что знало, казалось, всегда. Лезвия оставляли на льду серебристый след. Я провела пальцем — лёд не таял. Пульсировал в такт моему дыханию.

— Вы тренируетесь так, будто готовитесь к войне, а не к отбору. — прозвучал голос из тени.

Я вздрогнула, чуть не потеряв равновесие. Не привыкла, что в этом замке тишина никогда не бывает пустой.

В круг света шагнул Кассиан. Камзол расстёгнут, волосы растрёпаны — будто он тоже не спал, бродил по коридорам. Но взгляд… тёплый. Не такой, как в Большом зале, где он разбрасывал улыбки направо и налево. Сейчас в нём не было игры.

— Я думала, лорды спят по ночам, — сказала я, не останавливаясь. Лезвия чертили полукруг.

— Лорды — да, — он прислонился к стеллажу, скрестил руки на груди. — А я просто Кассиан. И у меня бессонница.

— От угрызений совести?

Он тихо рассмеялся. Негромко, но искренне.

— От любопытства. Это хуже.

Он смотрел на следы на льду. На то, как серебристая нить не тает, а тянется за мной, как шлейф.

— Вы на «вы» даже когда мы вдвоём, — заметил он. — Это утомляет.

— А вы привыкайте, — я сделала ещё круг. — Я не ваша подружка, чтобы переходить на «ты» после второго разговора.

— Жаль, — он вздохнул так театрально, что я невольно улыбнулась краем губ. — А я уже приготовил для вас ласковое прозвище.

— Не хочу знать. — сморщила носик и лукаво улыбнулась.

— Ледяная Упрямица, — выпалил он быстро, будто боялся, что я перебью. — Подходит?

Я остановилась. Посмотрела на него в упор. Он не отвёл взгляд — только бровь приподнял, ожидая реакции.

— Если вы ещё раз меня так назовёте, — сказала я медленно, — я заморожу вашу кружку с утренним кофе. Навсегда.

— О, это жестоко, — он прижал руку к сердцу. — Вы бьёте по самому дорогому.

Я отвернулась, чтобы он не заметил, как дёрнулись уголки моих губ. Сделала ещё полкруга. Старые коньки противно скрипнули на повороте.

Кассиан тут же посерьёзнел. Шагнул ближе — не в моё пространство, но достаточно, чтобы я почувствовала тепло его тела.

— Лезвия повело, — сказал он уже без шуток. — Кожа рассохлась. Вы серьёзно собрались кататься в музейных экспонатах?

— Они мои.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть, — я не повысила голос, но вложила в него всю ту сталь, что копилась внутри. — Они помнят лёд. А я не могу позволить себе ждать, пока кто-то сжалится и подарит новые.

Он молчал несколько секунд. Потом развязал кожаный свёрток, который держал под мышкой, и положил на ящик.

— А если не сжалится, а просто увидит?

Я остановилась.

— Откройте, — сказал он тихо.

Я сняла старый конёк. Немного дрожащими пальцами развязала узел.

Внутри лежала новая пара. Точёные лезвия, идеальный желобок, мягкая кожа, застёжки подогнаны так, будто мерку снимали с моей ноги. На внутреннем язычке — тонкая ледяная роза.

— Вы… — я не нашла слов. Провела пальцем по металлу. Холодное. Острое. Живое. — Это вы сами решили? Это дорогой подарок... что я должна вам?

— Сам. — Кассиан прислонился к стеллажу, но теперь в его позе не было расслабленности. Он смотрел на меня — серьёзно, внимательно, будто хотел убедиться, что я понимаю. — Брат думает о резонансе, о стуже, о том, выдержите ли вы его. А я… я вижу, как вы стоите на кромке. Как дышите. Как распределяете вес, когда никто не смотрит. Берите, вы ничего мне не должны. Если только...один танец на балу и возможность смотреть как вы танцете на льду.

На душе стало так тепло. Настоящие коньки, это чудо!

Кассиан улыбнулся и продолжил.

— Если серьезно, я просто хочу, чтобы вы катались в полную силу. Вам же не магии не хватает. Вам нужна пара, которая не подведёт, когда тело устанет. Вы и так делаете невозможное на изношенной коже.

— Но зачем? — спросила я. Прямо. Без кокетства.

Кассиан не отвёл взгляд.

— Потому что смотреть, как кто-то падает из-за рваных ремешков, — это не зрелище. А смотреть, как вы летаете… — он усмехнулся уголком губ. — Это стоит того, чтобы нарушить пару правил.

— Вы рискуете.

— Я люблю риск. — Он отступил на шаг, возвращая мне пространство. — Не благодарите. Просто не ломайте голеностоп. Вы слишком… — он запнулся, подбирая слово, — интересны для этого замка, чтобы падать из-за плохой кожи.

Он направился к лестнице. На полпути обернулся.

— И Лианна. — Голос стал тише. — Не экономьте дыхание. Лёд слышит каждый вдох. И запоминает тех, кто ему доверяет.

Шаги затихли. Дверь прикрылась сама. Я осталась одна. С новыми коньками. Со старыми в руках. С серебряным следом на полу. Поставила ботинки брата рядом с ящиком. Аккуратно. Как прощание. Надела новые. Кожа легла на стопу, как вторая. Застёжки защёлкнулись мягко. Встала. Лезвия коснулись льда.

Закрыла глаза. Гребень подтянул нить. Круг. Второй. Третий. Скорость росла. Тело слушалось. Мышцы работали. Холод под лезвиями отзывался, воздух становился плотнее, дыхание сливалось со скольжением. Это не было возвращением в прошлый мир. Это было пробуждением в этом.

— Вы оставили след.

В этот раз не вздрогнула. Остановилась. Лира стояла у лестницы. В руках — деревянный ларец. Она смотрела не на меня — на серебристую дорожку, которая всё ещё мерцала на льду.

— Раньше магия спала, — сказала она. — Теперь заискрила.

— Вы наблюдали? — спросила я. Не обвиняя. Просто констатируя.

— Наблюдала, — она не стала отрицать. — Лорд Кассиан ушёл, а я осталась. Хотела убедиться, что вы не упадёте.

— И как? Убедились?

Лира подняла глаза. Усталые, с тёмными кругами — будто она тоже не спала не первую ночь.

— Вы не падаете. Вы приземляетесь. Это другое.

Она подошла ближе, поставила ларец на ящик. Открыла. На бархатной подкладке — потёртый дневник и серебряное кольцо с ледяным узором.

— Это вещи Мэри, — сказала она. Без лишних слов. Будто имя само всё объясняло.

— Почему вы отдаёте это мне?

— Потому что вы не упали, — Лира говорила тихо, но твёрдо. — Мэри говорила отдать их той, кто умеет ходить по воде.

— И вы решили, что это я?

— А вы знаете кого-то ещё, кто танцует на магическом льду, как на балу? — она усмехнулась. Горько. — Дневник зашифрован. Ключ — в воде и крови. Кольцо спит. Не надевайте до кристалла.

— А если надену?

— Обожжёт. Вы не сможете двигаться несколько дней. Проверено.

Я посмотрела на кольцо. Холодное. Мёртвое. Как кусок льда из пруда.

— Почему вы доверяете мне? — спросила я снова. — Вы меня не знаете.

— Я знаю, что вы не кричите, — Лира закрыла ларец. — Что вы не просите помощи. — Она толкнула ларец ко мне. — Храните. Но не верьте тем, кто обещает лёгкий путь. Мэри верила. Её нашли в пруду.

Она ушла. Бесшумно, как тень. Я осталась одна. С дневником. С кольцом. С коньками на ногах.

Взяла кольцо — холод обжёг подушечки пальцев. Предупреждающе. Спрятала обратно. Закрыла ларец. Убрала под брезент, в самый дальний угол. Подняла фонарь. Луч света скользнул по двери. Засов был отодвинут. На сантиметр. Я точно помнила, как задвигала его до упора. Воздух изменился. Сквозь пыль и ржавчину пробился резкий, горький запах. Полынь. И что-то сладкое, тягучее — как тот флакон на подоконнике.

Я погасила фонарь. Осталась в темноте. Прислушалась. Сверху, на последней ступени, скрипнула половица. Один раз. Потом тишина.