Я была счастлива. Абсолютно, беззастенчиво, до звона в ушах счастлива.

Последние две недели походили на акварельный рисунок, где все краски вдруг стали ярче, а линии мягче. Мы с Максимом виделись почти каждый день. Он заезжал после дежурства, мы пили чай на моей кухне (теперь уже без внезапных материализаций джинна, что было несомненным прогрессом), гуляли по улочкам, говорили ни о чем и обо всем сразу. Он оказался смешным, несмотря на свою усталость. И чутким. И надежным. Совсем как мой папа.

Света сияла. Она вообще всегда сияла, но теперь это сияние стало каким-то… особенным, что ли. Она таскала Камиля на свои мастер-классы, на йогу (он ворчал, но ходил), на выставки и даже на какой-то экспериментальный спектакль, где актеры полтора часа ползали по сцене и изображали камни. Я ждала, что после этого он проклянет все живое, но Камиль вернулся задумчивым и, кажется, довольным. Сказал только: «В Уре жрецы делали то же самое, но с большей верой в результат».

Они были странной парой. Солнечный ураган и ходячее четырехтысячелетнее «Вообще-то я говорил». Но, глядя на них, я чувствовала, как в груди разрастается что-то теплое и уютное. Как будто моя идеальная жизнь наконец-то обрела недостающие детали пазла.

В то утро я собиралась в студию. Нужно было доделать проект для одного въедливого заказчика. Солнце светило просто неприлично ярко, птицы заливались за окном, и даже вечно недовольная Лидия Петровна, выгуливая своего кота (который, кстати, с некоторых пор перестал транслировать философские монологи и только презрительно щурился), кивнула мне вполне миролюбиво.

Настроение было таким, что хотелось петь. Я даже напевала что-то глупое, собирая эскизы в папку, когда на кухне появился Камиль.

— Доброе утро! — жизнерадостно объявила я. — Кофе будешь? Я сварганю.

Я ждала привычного: «Это пойло нельзя называть кофе», или «Я видел, как настоящий кофе варили в Йемене в двенадцатом веке, и это было нечто иное». Вместо этого Камиль молча прошел к столу и сел на свой любимый стул, глядя в одну точку.

— Камиль?

Тишина. Он даже не моргнул.

Я подошла ближе. Он выглядел… никак. Не саркастично, не раздраженно, не устало-мудро. Просто никак. Лицо было спокойным до безжизненности, плечи опущены, руки лежали на столе, как чужие.

— Эй, — я осторожно тронула его за плечо. — Ты где?

Он вздрогнул, словно очнулся. Посмотрел на меня, но взгляд его был пустым, направленным сквозь.

— Что? — голос тоже был пустым. Без обычных бархатных ноток и иронии.

— Ты как? Выглядишь… — я замялась, подбирая слово, — … не очень.

— Я в порядке, — автоматически ответил он и снова уставился в стену.

Я смотрела на него и чувствовала, как мое идеальное утро покрывается тонкой паутиной тревоги. Что-то было не так. Совсем не так. Камиль, даже когда изображал крайнюю степень недовольства миром, всегда был живым. Он искрил сарказмом, фыркал, закатывал глаза, отпускал колкости. Сейчас передо мной сидела его оболочка. Без батарейки.

— Камиль, — я присела на корточки рядом с ним, пытаясь поймать его взгляд. — Что случилось? Света в порядке?

При упоминании Светы в его глазах мелькнула тень. Короткая, почти неуловимая вспышка боли, которая тут же погасла, погребенная под слоем серой апатии.

— Со Светой все хорошо, — сказал он ровно. — Насколько это вообще может быть хорошо.

Последняя фраза прозвучала так, что мне стало не по себе. «Насколько это вообще может быть хорошо»? Что это значит?

— Я не понимаю, — честно призналась я. — Ты меня пугаешь.

Он перевел на меня взгляд. Тяжелый, старый, бесконечно уставший.

— Не бери в голову, Варвара. Это просто… возрастное. Иди на свою работу. Я посижу тут.

— Ну уж нет, — я выпрямилась. — Один ты тут не останешься. Поехали со мной.

— Зачем? — спросил он так, будто я предложила ему совершить круг почета по Сахаре.

— Потому что я так хочу. Ты же вроде как обязан исполнять мои желания? — попыталась пошутить я.

Он даже не улыбнулся. Просто пожал плечами и встал.

— Как скажешь, хозяйка.

Это «хозяйка» прозвучало особенно тоскливо. Я вздохнула, схватила папку и повела своего четырехтысячелетнего призрака на выход.

* * *

Моя студия была прекрасна! Это мое личное место силы. Здесь пахнет землей, эфирными маслами, бумагой и кофе. Здесь я чувствую себя нужной, талантливой и уместной. Здесь ко мне приходят идеи, и даже самые сложные проекты перестают пугать.

Сегодня здесь пахло только напряжением.

Камиль сидел в углу на пуфике, который я держала для особо задумчивых клиентов, и смотрел в одну точку. Он не рассматривал эскизы на стенах (хотя обычно язвил по поводу моей любви к розовым тонам), не комментировал бардак на моем столе, не трогал книги. Он просто сидел.

В студии было тихо — всего пара человек. Леночка, мой помощник с безупречным вкусом и вечно испачканными в краске джинсами, раскладывала образцы растений для нового проекта. А Антон, фрилансер, который арендовал у меня угол, дорисовывал свои схемы в ноутбуке.

Леночка, проходя мимо с охапкой сухоцвета, покосилась на пуфик, потом на меня и выразительно подняла бровь.

— Варь, а это кто? — шепнула она, кивая в сторону Камиля. — Клиент? Какой-то он… того. Задумчивый очень.

— Родственник, — так же шепотом ответила я, старательно делая вид, что меня безумно интересует структура почвы на эскизе. — Дальний. Погостить приехал.

Антон, оторвавшись от монитора, снял очки и тоже уставился на Камиля. Тот по-прежнему сидел не двигаясь, уставившись в стену, где висела моя любимая репродукция сада Моне.

— Слушай, Варь, — Антон почесал затылок, — а чего это с ним? Он так уже полчаса сидит. Даже не моргает. Это нормально?

Я вздохнула и развела руками.

— Понятия не имею. Честно. Сама бы хотела знать.

— Может, воды дать? Или «скорую»? — Леночка уже забыла про сухоцвет и смотрела на Камиля с искренней тревогой.

— Не поможет, — буркнула я. — Он не пьет воду из бутыли. Считает, что она «отравлена цивилизацией». А «скорая» ему точно не нужна. Он… задумался. О вечном. Это у него профессиональное.

— Родственник, значит, — протянул Антон с сомнением. — Странный у тебя родственник, Варь.

— Это еще мягко сказано, — фыркнула я.

Леночка с Антоном переглянулись, но решили больше не лезть. Только изредка, проходя мимо, косились на застывшую фигуру в углу с выражением легкого ужаса.

Я пыталась работать, но краски смешивались не так, линии получались кривыми, а заказчик с его розарием вдруг показался невыносимо скучным. Я то и дело косилась на Камиля. Он не менял позы. Казалось, он даже не моргал.

В дверь постучали, и через секунду в студию влетел Максим с двумя стаканчиками кофе и пакетом, из которого аппетитно пахло свежей выпечкой.

— Привет, труженица! — он чмокнул меня в щеку и поставил стаканчики на стол. — Я тут мимо по заявлению пробегал, обьяснения брал. Решил, что тебе нужен перерыв на обед. Тут, кстати, те круассаны, что ты любишь… — Он осекся, заметив Камиля. — О. И наш местный философ здесь.

Камиль не ответил. Даже не пошевелился.

Максим вопросительно посмотрел на меня. Я только плечами пожала.

— Камиль, — Максим подошел к нему и протянул второй стаканчик. — Кофе будешь?

— Он не пьет это пойло, — машинально сказала я и тут же прикусила язык.

— Сегодня пью, — так же ровно ответил Камиль и взял стаканчик. Но пить не стал. Просто держал в руках, глядя сквозь стену.

Максим присел на корточки перед ним, как я пару часов назад. Он умел разговаривать с кем угодно — от бабулек-склочниц до одурманенных подростков. Сейчас он смотрел на Камиля с профессиональным, но очень человеческим интересом.

— Камиль, друг, — мягко сказал Максим. — Ты нас пугаешь. Что стряслось?

Камиль медленно перевел на него взгляд. Пустой, тяжелый.

— Отвали, страж.

Максим даже бровью не повел. Только усмехнулся краем рта.

— Красивый диалог. Прямо Шекспир отдыхает.

— Я сказал, отвали, — голос Камиля стал тише, но в нем прорезалось что-то такое, отчего у меня мурашки побежали по спине. — Иди, лови преступников. Составляй протоколы. Пей свой кофе. Живи свою маленькую, уютную, конечную жизнь. И не лезь в мою.

— Не могу, — сказал он просто. — Ты сейчас выглядишь так, будто вот-вот превратишь эту студию в филиал пепла. Я за это отвечаю.

Камиль посмотрел на него. Долго. Очень долго.

— Ты отвечаешь, — повторил он. — Смешно. Ты отвечаешь за порядок в мире, который развалится раньше, чем ты успеешь состариться. И ты пришел спрашивать меня, что случилось? — Он вдруг дернул уголком губ. — Случилось то, что я вижу тебя насквозь. И ее. — кивок в мою сторону. — И всех. Вы как мыльные пузыри. Лопнете — и даже мокрого места не останется.

— Камиль! — я не выдержала. — Прекрати!

Он даже не посмотрел в мою сторону. Только на Максима. Смотрел и смотрел, будто пытался прожечь дыру.

— Иди, — сказал он наконец. — Иди, пока я не показал тебе, как быстро лопаются мыльные пузыри.

Максим медленно поднялся. Посмотрел на меня, потом снова на Камиля.

— Знаешь что, древний, — сказал он устало, но без злости. — Иди ты в пешее эротическое. Со своим четырехтысячелетним кризисом. Когда захочешь поговорить по-человечески — мы тут, на кухне, с нормальными людьми. — Он взял меня за руку и потянул к выходу из студии. — Пойдем, Варь.

Камиль не ответил. Только отвернулся к стене, и я успела заметить, как дрогнули его плечи.

— Макс, — прошептала я, когда мы вышли в коридор. — Он…

— Знаю, — перебил Максим. — Он не в себе. Но лезть сейчас — только хуже сделать. Пусть переварит.

— Что переварит?

Максим посмотрел на меня. Взгляд был усталый, но очень внимательный.

— То, что он смертным позавидовал, Варь. А это для таких, как он, похлеще любой магии будет.

Мы стояли в узком коридорчике между студией и маленькой кухонькой для сотрудников. Отсюда было видно, как Леночка с Антоном, делая вид, что увлечены работой, то и дело косятся на дверь, за которой остался Камиль.

— Макс, — я понизила голос, хотя он и так был почти шепотом, — может, он со Светкой поссорился?

Максим удивленно поднял бровь.

— В смысле?

— Ну, они же вроде как… — я замялась, подбирая слово, — пара. Последнее время. Она его везде таскает. На йогу, на выставки, на свои мастер-классы. Он ворчит, но ходит. И смотрит на нее так… — я запнулась, пытаясь описать этот взгляд, но слов так подобрать и не смогла.

Максим смотрел на меня и, кажется, медленно переваривал информацию. Потом опустил голову и тяжело вздохнул.

— Ясно, — сказал он тихо. — Все ясно.

— Что тебе ясно? — не поняла я.

Он поднял на меня глаза. В них было то самое выражение, с которым он, наверное, смотрел на особо дурацкие дела. Усталое понимание, смешанное с легким ужасом.

— Варь, ты сама подумай. Камиль влюбился. Может быть впервые за четыре тысячи лет. А Света… — он развел руками.

— Что Света?

— Света — человек, Варь. Она состарится и умрет лет через пятьдесят, если повезет. А он останется. С полным осознанием того, что ничего не мог изменить. Вот к чему свою болванку завел про мыльные пузыри.

Я открыла рот. Потом закрыла. Потом снова открыла.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что наш древний друг сейчас сидит там и прокручивает в голове все семьдесят лет совместной жизни с точностью до дня. Он уже увидел, как она седеет, как у нее появляются морщины, как она болеет. Он уже попрощался с ней. Мысленно. И теперь не знает, как с этим жить дальше.

У меня внутри все похолодело.

— Боже…

— Ага, — Максим провел рукой по лицу. — И самое поганое, что помочь ему нельзя. Потому что она действительно умрет. И он действительно останется. И никакая магия это не исправит.

Мы стояли в коридоре и молчали. Из студии не доносилось ни звука. Камиль даже не шевелился там, в углу. Просто сидел и смотрел в стену, видя, наверное, совсем другое. То, что нам не дано.

— Что же делать? — спросила я шепотом.

Максим пожал плечами.

— Не знаю, Варь.

Я прижалась к нему. Он обнял меня, и мы стояли так, слушая тишину за дверью.

Где-то в студии зазвонил телефон. Леночка ответила, зашелестела бумагами. Обычная жизнь текла своим чередом.

День тянулся бесконечно. Мы с Максимом пили уже пятый чай, делали вид, что обсуждаем его дурацкий вызов к бабушке с девятым этажом, но оба то и дело косились на дверь студии. Камиль не выходил. Леночка пару раз заглядывала к нему с предложением чая или воды, но возвращалась с круглыми глазами и молча качала головой.

Ближе к вечеру, когда студия опустела, он вышел сам. Молча прошел мимо нас к выходу, накинул куртку и застыл у двери, глядя на меня.

— Едем домой, — сказал он ровно.

Это были единственные слова, которые он произнес за последние пять часов.

Максим вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула, говоря, что всё в порядке и я справлюсь. Он задержал мой локоть в своей ладони чуть дольше обычного, поцеловал в висок и шепнул:

— Позвони, если что.

Камиль стоял в стороне, глядя в стену, и делал вид, что не замечает этого прощания. Но я видела, как дернулся уголок его рта. То ли усмешка, то ли судорога.

Мы ехали в такси молча. Он смотрел в окно, я смотрела на его отражение в стекле. Темные круги под глазами, запавшие щеки, мертвая неподвижность. Он выглядел так, будто не спал тысячу лет. Что, в общем-то, было почти правдой.

Дома я первым делом включила чайник. Привычный ритуал всегда успокаивал. Камиль прошел в гостиную, но не сел в свое любимое кресло, а остановился у окна, глядя на вечерний город. Спина напряжена, руки сцеплены за спиной.

Я заварила обычный черный чай, без его изысков. Поставила чашку на журнальный столик и села на диван, ожидая.

Тишина длилась долго. Минуты три, наверное. Потом он заговорил, не оборачиваясь.

— Варвара.

— Да?

— Не загадывай желания.

Я замерла с чашкой у губ.

— Что?

Он медленно повернулся. В полумраке гостиной его лицо казалось высеченным из камня. Только глаза горели странным, незнакомым огнем.

— Я прошу тебя. Не загадывай желания. Вообще.

Я поставила чашку на стол.

— Камиль… ты чего? Мы же с самого начала хотели, чтобы ты…

— Знаю, что мы хотели, — перебил он. Голос был хриплым, срывающимся. — Я хотел. Ты хотела. Все хотели. А теперь я прошу тебя — не надо.

— Но почему? — я встала, подошла ближе. — Если я загадаю, ты освободишься. Уйдешь к следующему хозяину и…

— И что? — он резко обернулся. — Уйду к следующему? Буду снова исполнять чьи-то тупые, эгоистичные хотелки? Смотреть, как они стареют и умирают? Снова и снова? — голос его сорвался почти на крик. — Я не хочу больше, Варвара! Слышишь? Не хочу!

Я отступила на шаг. Никогда не видела его таким. Даже когда он злился из-за моих неудачных желаний, это было другое, театральное, показное. Сейчас передо мной стоял живой, настоящий, раздавленный человек.

— Камиль…

— Если ты загадаешь желание, — сказал он тише, но не менее жестко, — я уйду в шкатулку. И буду там сидеть, пока не появится следующий. А если повезет — пока шкатулку не выбросят на свалку или не сожгут. Мне всё равно.

— Ты не хочешь свободы? — прошептала я.

Он рассмеялся. Коротко, горько, без капли веселья.

— Свободы? От чего? От единственного места, где за четыре тысячи лет ко мне отнеслись как к… — он запнулся, сглотнул, — …как к человеку? Ты, Максим, Света… Вы первые, кто не требовал, не приказывал, не желал. Вы просто… были рядом. И я… — он отвернулся, пряча лицо. — Я не хочу это терять.

У меня защипало в глазах. Я сделала шаг, потом еще один. Осторожно, будто подходила к раненому зверю.

— Камиль, — тихо сказала я. — А что, если… если я пожелаю, чтобы ты стал человеком?

Он замер. Весь. Абсолютно. Даже дыхание, кажется, остановилось.

Потом резко обернулся. Глаза горели уже не странным огнем. Они полыхали.

— Что?

— Ну, — я сглотнула, но решила идти до конца, — если ты станешь человеком, ты сможешь остаться с нами. Со Светой. Жить обычной жизнью, стареть, болеть, радоваться…

— ЗАМОЛЧИ!

Я вздрогнула. Он никогда на меня не кричал. Ни разу. Даже в самые абсурдные моменты.

— Ты не понимаешь, что говоришь! — Камиль заметался по комнате, как зверь в клетке. — Это не желание для себя! Это для меня! По правилам не сработает! Магия питается твоим эгоизмом, твоей личной, глубинной нуждой! А ты хочешь пожелать для другого! Это не сработает, слышишь? Не сработает!

— Откуда ты знаешь? — я не отступала. — Ты же сам говорил, что такого не было. Что никто не желал для джинна. Откуда ты знаешь, что будет?

Он остановился. Посмотрел на меня. И в этом взгляде было столько боли, что у меня сердце разрывалось.

— Даже если сработает, — сказал он тихо, — даже если вдруг, каким-то чудом… Я разучился быть человеком, Варвара. Четыре тысячи лет. Я не знаю, как это — просыпаться по утрам без магии. Болеть. Уставать. Бояться смерти. Жить, зная, что завтра может не наступить. Я не умею.

— Научишься, — сказала я твердо.

Он покачал головой. Медленно, обреченно.

— Не давай мне надежду, — прошептал он. — Пожалуйста. Не давай. Это самое страшное, что можно сделать с тем, кто привык жить без неё.

Он отвернулся к окну, и я увидела, как дрожат его плечи. Камиль. Четырехтысячелетний циник, саркастичный джинн, который видел расцвет и падение империй, стоял у окна и плакал. Беззвучно, стараясь, чтобы я не заметила.

Я не стала подходить. Не стала обнимать. Просто села обратно на диван, взяла чашку с остывшим чаем и сказала тихо:

— Хорошо. Не буду загадывать. Пока.

Он не ответил. Только кивнул, не оборачиваясь.

Мы просидели так до глубокой ночи. Он у окна, я на диване. Город за стеклом зажигал огни, где-то сигналили машины, смеялись люди. Обычная жизнь текла своим чередом.

А в моей гостиной четырехтысячелетний джинн впервые за всю свою бесконечную жизнь боялся будущего. Того, что может его потерять.

И я вдруг поняла, что мое самое искреннее, самое настоящее желание уже созрело. Оно сидело где-то глубоко внутри и ждало своего часа.

Я хотела, чтобы он был счастлив.

По-настоящему. По-человечески. Прямо сейчас.

Даже если для этого придется нарушить все правила.