Камиль

Я врал.

Врал, когда говорил Варваре, что Светлана — стихийное бедствие, от которого хочется спрятаться в шкатулку и не вылезать до следующего ледникового периода. Врал, когда закатывал глаза при её появлении. Врал, когда жаловался на её энтузиазм, на её «прану», на её дурацкие попытки «исцелить» мою древнюю, уставшую душу.

Истина, как это часто бывает, была куда более унизительной для существа моего возраста и интеллекта.

Я ждал её прихода.

Это открытие поразило меня самого где-то на третьей неделе нашего «сосуществования». Я сидел в кресле, делал вид, что читаю новости в Варварином планшете (новости, надо сказать, с тех пор как я в последний раз интересовался жизнью смертных, стали ещё абсурднее), и поймал себя на том, что прислушиваюсь к шагам за дверью. К её шагам. Лёгким, быстрым, будто она не шла, а танцевала.

Когда дверной звонок взорвал тишину своей пронзительной трелью, я почувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения что-то неприлично ёкнуло.

— Варь, привет! — донеслось из прихожей. — О, а где наша мумия? В кресле мумифицируется?

Я вздогнул, нацепил на лицо маску многострадальной усталости и вышел в коридор.

— Во-первых, мумии были в Египте. Я родом из Междуречья. Это принципиально другая школа бальзамирования и, соответственно, другой уровень сарказма. Во-вторых, Варвары нет. У неё свидание с тем симпатичным... стражем порядка, — я скривился, изображая крайнюю степень презрения к этому факту.

Хотя, если честно, страж оказался не так уж плох.

Я, конечно, никогда бы не признался в этом вслух, но за последние тринадцать часов я успел оценить его по двести сорока шести параметрам. Внешность (твердая четверка с натяжкой, но для его эпохи — вполне), стрессоустойчивость (после паркетного желе не сбежал и даже не попросился в психиатрическую лечебницу — зачет), манера держаться с Варварой (не хамоват, не развязен, смотрит с уважением — плюс в карму), способность быстро адаптироваться к нестандартным ситуациям (джинн в шкафу — ок, принял, работаем дальше), качество обуви (шнурованные ботинки, начищены, но без фанатизма — говорит о практичности), тембр голоса (низкий, уверенный, без истеричных ноток — для переговоров с возбужденными гражданами сгодится)...

Я следил за ним. Весь вечер. Через окно, через отражения в витринах, через ту самую морось, которую наслал на город исключительно для того, чтобы было удобнее наблюдать, не привлекая внимания. Я видел, как он опоздал на девять минут и семь секунд (потому что помогал той старушке с девятым этажом успокоить кота, что, кстати, отдельный плюс к эмпатии). Видел, как он смотрел на Варвару в темноте кинозала. Видел, как взял её за руку.

Итог: твёрдое «удовлетворительно».

Можно даже с небольшой натяжкой на «хорошо», если он продолжит в том же духе и не совершит какой-нибудь идиотской ошибки (например, не скажет Варе, что её новая стрижка ему не нравится, или не ляпнет что-то про феминизм в неподходящий момент).

Я поймал себя на том, что сижу и прокручиваю в голове его досье, составленное за эти тринадцать часов, и вдруг меня пронзила совершенно абсурдная мысль.

А зачем, собственно, я это делал?

Зачем я потратил тринадцать часов своей бесконечной жизни на наблюдение за тем, как какой-то смертный в полицейской форме ухаживает за моей хозяйкой? Зачем оценивал его по двести сорока шести параметрам, словно он претендент на вакансию «новый муж для Варвары Михайловны Исаевой»? Зачем вообще переживаю, с кем она там ходит в кино и держится за руки?

Неужели я... беспокоюсь за неё?

Нет!

Я мысленно отшатнулся от этой идеи, как от пророщенной гречки, которую Света пыталась скормить мне на прошлой неделе. Абсурд! Бред! Четыре тысячи лет цинизма, четыре тысячи лет наблюдений за людскими глупостями — и вдруг какая-то тридцатилетняя женщина вызывает у меня... беспокойство?

Я ни за кого не беспокоюсь. Нет! Совершенно! Я просто... наблюдаю. Это же моя работа. Я обязан знать всё о своих хозяевах, чтобы эффективно... ну, саботировать их желания. Да. Именно так.

Я удовлетворённо кивнул сам себе, успокоив совесть (у джиннов она, кстати, тоже есть, просто очень глубоко запрятана), и перевёл взгляд на стоящую передо мной Свету.

Она смотрела на меня с этим своим вечным энтузиазмом, и я вдруг поймал себя на том, что рассматриваю её.

Русые волосы, чуть растрёпанные, выбиваются из небрежного пучка, пахнут, кажется, апельсиновым маслом. Красивые зеленые глаза, с крапинками, в которых, кажется, отражается весь свет вселенной. Длинные ресницы чуть подрагивают, когда она ждёт моего ответа. Губы чуть приоткрыты, готовые в любую секунду расплыться в улыбке. Такие губы приятно целовать.

Я смотрел на неё и вдруг понял, что... выпал из реальности. Я просто стоял и смотрел в её глаза, и в них было столько жизни, столько тепла, столько дурацкого, нелогичного, абсолютно человеческого счастья, что у меня внутри что-то дрогнуло.

— Камиль? — позвала она. — Ты здесь?

Я моргнул. Вернулся.

— Да, — ответил я хрипло. — Я... да.

— Ну так что, ты пойдешь со мной?

Я поднял бровь. Выразительно. Делая все, чтобы только не показать, что она... кажется... мне нравится. И кажется, даже не как подопытный экземпляр. Да что со мной?

— Куда?

— На мастер-класс! У меня же сегодня вечерняя группа по керамике. Но одна девочка заболела, и у меня как раз есть лишнее место. И лишний кусок глины, — она потрясла сумкой. — Пойдём, Камиль! Ты будешь руками месить глину, выплёскивать свои четырёхтысячелетние обиды в форму, создавать... Ну, не знаю! Горшок например!

— Свою душу я предпочитаю не выплёскивать, а держать в надёжно охраняемой темноте, — сухо заметил я. — И глина... Это же грязно и, подозреваю, ужасно скучно.

— Вот именно! — она просияла так, будто я только что признался в любви к пророщенной гречке. — Грязно и совсем не скучно! Это же контакт со стихией Земля! Ты, дух воздуха и огня, должен заземлиться!

— Я — дух, заточенный в шкатулку. Я и так слишком «заземлён» для существа моей природы, — парировал я, но почему-то не двигался с места. Не говорил твёрдого «нет».

Света подошла ближе. От неё пахло эфирным маслом апельсина и ещё чем-то тёплым, домашним, отчего моё четырёхтысячелетнее нутро предательски смягчалось.

— Камиль, — сказала она тихо, без своего обычного энтузиазма. — Ну пожалуйста. Тут Варя с Максимом свои отношения налаживают, а мне скучно! Пойдём со мной. Мне будет... мне будет приятно.

И всё. Она сломала мою защиту. Не напором, а этой короткой фразой. «Мне будет приятно».

— Это глупо, — буркнул я, отводя взгляд. — Я буду там выглядеть... неуместно.

— Ты везде выглядишь неуместно, — рассмеялась она. — Это твой стиль. Пошли, а? Грязь, вода, творчество. Что может пойти не так?

Я вздохнул с таким видом, будто соглашаюсь на добровольную казнь.

— Хорошо. Но если там будет играть «расслабляющая» музыка с пением китов или, упаси Будда, звуками дождя, я трансформирую всю глину в песок и устрою вам пляж.

— Договорились! — Света подпрыгнула и чмокнула меня в щёку.

Я замер. Это было быстрое, мимолётное касание, но от него по коже пробежал разряд, которого я не чувствовал... никогда. Даже в те времена, когда меня называли философом, а не рабом чужих желаний.

— Идём, — сказал я хрипло, первым направляясь к двери.

***

Студия Светланы располагалась в полуподвальном помещении старого дома в центре. Спустившись по ступенькам, я попал в мир, который, как ни странно, показался мне почти... родным. Пахло сырой глиной и пылью. Прямо как во времена моей юности! На стеллажах вдоль стен теснились корявые горшки, кривые чашки, какие-то абстрактные фигурки, в которых угадывалось искреннее, но неумелое старание.

За длинным столом уже сидели пять человек. Три девушки с сосредоточенными лицами и один молодой человек с бородкой, который, судя по взгляду, видел в глине не материал, а способ понравиться девушкам.

— А вот и наш почётный гость! — провозгласила Света, втаскивая меня в студию. — Знакомьтесь, это Камиль. Он у нас... ну, скажем так, из очень далёких краёв. Будет лепить с нами.

Пять пар глаз уставились на меня. Я одарил их взглядом, от которого, помнится, в своё время у персидских сатрапов подкашивались колени.

— Добрый вечер, — произнёс я тоном, ясно дающим понять, что от общения с ними я не жду ничего, кроме разочарования.

— Какой колоритный! — шепнула одна из девушек другой, но я услышал.

— У него лицо такое... будто он всё в этой жизни видел, — ответила вторая.

«Если бы вы только знали, девочки», — подумал я, усаживаясь на свободное место. Света ловко пристроилась рядом, положила передо мной кусок глины — серый, холодный, влажный.

— Ну, давай, — подбодрила она. — Просто начни мять. Почувствуй текстуру.

Я с подозрением коснулся глины пальцем. Она была приятно-холодной, податливой. Я помял её в руке, и внезапно пальцы сами, без участия мозга, вспомнили то, что мозг забыл тысячелетия назад.

Глину.

Я мял её в Междуречье. Я видел, как из бесформенного комка под руками мастеров рождались таблички, на которых позже напишут первые законы, первые стихи, первые признания в любви. Я держал в руках сосуды, в которых хранили масло и вино, и которые тысячелетия спустя археологи будут бережно доставать из песка, ахая и восторгаясь.

Мои пальцы сжали комок сильнее. И я провалился.

Воспоминания нахлынули тёплой, мутной волной. Вот я, ещё не джинн, просто человек, сижу на корточках у реки и смотрю, как гончар вытягивает на круге кувшин. Солнце печёт голову, пахнет тиной и рыбой. Гончар напевает себе под нос простую, грубоватую мелодию без слов.

— Камиль? Ты как?

Голос Светы выдернул меня из прошлого. Я моргнул. Мои руки двигались сами, подчиняясь забытой памяти.

— Ого... — выдохнула девушка напротив.

Я опустил глаза. На деревянной дощечке передо мной стоял кувшин. Настоящий кувшин, с правильными, плавными пропорциями, с тонкими стенками, с изящным, чуть отогнутым горлышком, на котором проступал едва намеченный, но уже угадываемый орнамент. Те самые морозные кристаллы, что и на Варвариной шкатулке.

— Это... — Света дотронулась до кувшина кончиком пальца, будто боясь обжечься. — Это же... Камиль, это гениально. Откуда ты... Ты же говорил, что никогда не лепил.

— Я и не лепил, — честно ответил я, разглядывая свои руки, испачканные глиной. — Но я... видел, как это делают мастера. В Уре, в Вавилоне, в Ниневии. Видел, как рождается совершенство. И, кажется, мои пальцы запомнили это лучше, чем я сам.

— Это замечательно, — прошептала Света.

Я смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Она видела. Она и Варвара, в отличие от тысяч моих хозяев, видевших во мне лишь инструмент для исполнения желаний, увидели меня. Варвара спрашивала меня о том, чего бы я хотел. Света общалась со мной, как со старым другом, а не слугой.

— Света... — начал я, но голос сорвался.

Она вдруг взяла мою руку, испачканную в глине, и сжала её. Её пальцы были тёплыми, живыми.

— Расскажи мне, — попросила она. — О Междуречье.

И я рассказал.

Я рассказывал, а вокруг нас затих мастер-класс. Девушки и бородатый юноша перестали лепить и слушали, открыв рты. А я говорил о том, как пахнет глина на берегах Евфрата после разлива, как солнце высушивает её до каменной твёрдости, как мастера умели добавлять в неё толчёную ракушку, чтобы сосуды звенели на пирах.

Света слушала, затаив дыхание. И в её глазах я видел интерес и восхищение. И принятие. Такое, какого не знал никогда.

— Камиль, — тихо сказала она, когда я замолчал. — Ты невероятный.

— Я древний, — поправил я, но это прозвучало не как жалоба, а как констатация факта, в котором вдруг не оказалось ничего плохого.

— Одно другому не мешает, — улыбнулась она.

И в этот момент, глядя на неё, на её руки в глине, на её сияющее лицо, я понял, что безумно хочу ее поцеловать. А это значит, что я пропал.

Окончательно и бесповоротно.

Я, Камиль, философ, ставший джинном четыре тысячи лет назад за свою гордыню, влюбился. В смешную, шумную, абсолютно нелогичную женщину, которая таскает меня на йогу, кормит пророщенными зёрнами и смотрит на меня так, будто я человек.

— Света, — начал я, но меня перебила девушка напротив.

— Свет, а можно он будет приходить на все твои мастер-классы? — спросила она с надеждой. — Это же круче любого мастера! Пусть рассказывает!

Света рассмеялась и посмотрела на меня.

— Ну что, Камиль? Будешь моим ассистентом? Будешь приходить и учить людей древним техникам?

— Ассистентом? — переспросил я, приподнимая бровь. — Я, существо, видевшее расцвет и упадок величайших цивилизаций, буду подавать глину этим... любителям?

— Будешь, — кивнула Света с хитрой улыбкой. — Тебе же самому этого хочется. Признайся.

Эх, женщина! Я хочу тебя поцеловать! И, кажется, жениться на тебе! Чтобы потом можно было холить и лелеять тебя вечность! И раз ты хочешь, то я буду ходить на эти мастер-классы и учить жалких смертных!

— Я подумаю! — я привычно закатил глаза, вкладывая всю силу своего четырёхтысячелетнего актёрского мастерства в этот жест. Всю ту убедительность, с которой когда-то убеждал персидских вельмож, что их жёны действительно любят их, а не своих любовников. Всю ту безупречную иронию, которой я сопровождал крушение империй.

«Я подумаю».

Гениально. Просто гениально. Она предлагает мне — мне! — стать частью её мира, а я, вместо того чтобы рухнуть на колени и рассыпаться в благодарностях, закатываю глаза и изрекаю эту жалкую, ничего не значащую фразу.

Идиот.

Четыре тысячи лет мудрости, философских диспутов, наблюдений за человеческой природой! И всё, на что я способен в ответ на предложение женщины, в которую, кажется, влюбился по уши, это театральное закатывание глаз!

Хотя... А что я должен был сказать? «Да, Света, я буду твоим ассистентом! Я буду приходить на каждый твой мастер-класс, и млеть от счастья, потому что рядом с тобой даже вечность перестаёт быть наказанием»?

Я представил эту речь. Представил, как она звучит. И внутренне содрогнулся.

Нет. Так нельзя. Я же джинн. Я — сарказм, цинизм и вечное недовольство, облечённые в человеческую форму. Я не могу вот так взять и растаять, как сахар в её чёртовом чае с бергамотом.

Но, глядя на её хитрую улыбку, я понял, что она видит меня насквозь.

Видит, что за этим «я подумаю» скрывается оглушительное, всепоглощающее «ДА». Видит, что я уже мысленно сижу в её студии, мну глину и ловлю каждое её движение. Видит, что я пропал.

— Ну-ну, — протянула она, и в её голосе было столько кошачьего самодовольства, что я едва сдержал улыбку. — Подумай. Я подожду. Мне, знаешь ли, всего тридцать два, у меня время есть. В отличие от некоторых.

— Намёк на мой возраст? — приподнял я бровь.

— Констатация факта, — парировала она. — Ты древний, я молодая. Мы идеально дополняем друг друга. Ты — мудрость, я — энергия. Ты — сарказм, я — жизнелюбие. Ты — чёрный кофе без сахара, я — капучино с корицей.

— Капучино с корицей? — переспросил я с деланым ужасом. — Ты пьёшь эту... эту взбитую пену с ароматизаторами?

— Пью, — кивнула она. — И тебя напою. Это называется «расширять горизонты».

— Мои горизонты и так шире, чем твоя фантазия может вообразить, — буркнул я, но беззлобно. Даже как-то... тепло.

Она рассмеялась. Этот смех... Я мог бы слушать его вечность. Сквозь все войны, катастрофы, смены эпох. Сквозь всё.

— Ладно, древний, — она чмокнула меня в щёку (во второй раз за вечер, я считаю, и этот счёт буду вести до самой смерти, если она у меня когда-нибудь случится). — Давай ты меня домой проводишь! А то одной страшно, а с таким защитником, не страшно ничего!

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё.

***

Домой к ней мы возвращались вместе. Ночь была тёплая, звёздная, пахло цветущими липами. Этот сладкий, чуть тягучий аромат разливался по улицам, смешиваясь с выхлопными газами, запахом ночных пекарен и ещё чем-то неуловимым, что бывает только в больших городах после заката.

Я нёс в пакете свой кувшин — Света настояла, чтобы я забрал его.

— Это теперь твой, — сказала она. — Первое творение за четыре тысячи лет, созданное ручками. Твоими собственными ручками, а не магией.

— И что мне с ним делать? — спросил я.

— Поставить на полку. И каждый раз, глядя на него, вспоминать, что ты не только разрушать умеешь, но и создавать, — она взяла меня под руку.

Мы вышли из студии и остановились на углу, рядом со входом в метро. Света вопросительно посмотрела на меня:

— Ну что, древний, спускаемся в подземку? Или ты предпочитаешь такси? Хотя у меня с собой только на метро, если честно.

Я посмотрел на жерло подземки, откуда тянуло тёплым воздухом, слышался гул поездов и глухой топот ног по эскалаторам. Четыре тысячи лет назад я путешествовал на колесницах, на кораблях, верхом на лошадях и даже на слонах (один индийский раджа очень любил этот вид транспорта). Метро я так и не принял. Эти бесконечные тоннели, давка, чужие локти, запах пота и перегретых механизмов... Нет уж.

— Далеко идти? — спросил я вместо ответа.

— Отсюда до моей квартиры? Километра четыре, наверное, — прикинула Света. — Пешком долго.

— Долго — понятие растяжимое, — заметил я. — Для кого-то и вся жизнь — долго. Для меня четыре километра — это... размяться.

Она улыбнулась, сразу поняв намёк.

— Хочешь пройтись? Правда?

Я пожал плечами, делая вид, что мне всё равно.

— Воздух... сносный. И липы цветут. В Вавилоне такого не было.

— В Вавилоне не было лип? — удивилась Света.

— В Вавилоне были пальмы, — поправил я. — И висячие сады. Тоже, знаешь, неплохо. Но липы... — я глубоко вдохнул, — липы пахнут иначе. По-домашнему, что ли.

Она взяла меня под руку. Легко, естественно, будто мы делали так всю жизнь. И мы пошли.

Ночная Москва открывалась мне совсем иначе, чем днём. Днём она казалась мне истеричной, шумной, бессмысленной. Люди бежали, не глядя друг на друга, уткнувшись в свои стеклянные прямоугольники, машины ревели, сигналили, воздух дрожал от напряжения.

Ночью всё было по-другому.

Город выдыхал. Фонари горели мягче, тени были длиннее и добрее. Где-то вдалеке гудел запоздалый трамвай, где-то смеялась компания, но этот смех не раздражал, а вплетался в общую симфонию вечера. Витрины магазинов уже погасли, но окна верхних этажей светились тёплым жёлтым. Там люди ужинали, смотрели телевизор, любили друг друга, ссорились, мирились. Жили.

Мы шли по широкому проспекту, потом свернули в переулки, где стало тише и темнее. Старые дома, облупившаяся лепнина, арки, ведущие в зелёные дворы. Где-то во дворе играла музыка. Не дурацкая попса, что везде, а что-то старое, джазовое, с хрипотцой.

— Нравится? — тихо спросила Света.

Я задумался. Честно.

— Знаешь... — я замедлил шаг, разглядывая фасад доходного дома начала прошлого века с причудливыми маскаронами над окнами. — Я всегда ненавидел современность. Считал её поверхностной, шумной, лишённой души. Но сейчас... Сейчас я вижу, что она просто другая. Не хуже и не лучше. Просто другая.

— Комплимент Москве от древнего джинна! — усмехнулась Света. — Надо записать в блокнотик.

— Не язви, — беззлобно одёрнул я. — Я серьёзно. Раньше города строились для богов, для царей, для демонстрации величия. А этот... он будто для людей. Неудобный, суетливый, но для людей. Вон там, — я кивнул на окна, — кто-то кормит ребёнка. А там старушка смотрит телевизор. А здесь студенты зубрят экзамены. А в этом окне влюблённые пьют чай на кухне.

Я перевёл взгляд на неё. Она смотрела на меня с выражением, от которого у меня внутри всё плавилось.

— И это... — я запнулся, подбирая слово, — ...это не так уж плохо. На самом деле.

— Ты становишься человеком, Камиль, — тихо сказала она.

— Упаси Будда, — фыркнул я, но без убедительности. — Я просто... расширяю горизонты, как ты говоришь.

— Ага, — она прижалась к моему плечу. — Конечно.

Мы шли дальше. Я чувствовал тепло её руки, слышал её дыхание, и вдруг поймал себя на мысли, что этот город, который я так долго презирал, сейчас кажется мне почти прекрасным. Потому что в нём есть она. Потому что мы идём вдвоём по ночным улицам, и я несу в пакете кувшин, который слепил своими руками впервые за четыре тысячи лет.

У метро «Кропоткинская» мы остановились, глядя на огромный храм, подсвеченный прожекторами. Он парил в темноте, золотые купола отражали свет фонарей.

— Красиво, — выдохнула Света.

— Я видел, как строили храм в Иерусалиме, — сказал я. — Видел Парфенон в день открытия. Видел, как возводили собор Парижской Богоматери. — Я помолчал. — Но этот... в нём есть что-то своё. Русское. Тяжёлое, но красивое.

— Ты точно становишься человеком, — хмыкнула Света.

Я не ответил. Я смотрел на храм, на ночное небо над ним, на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь городскую засветку, и думал о том, что, может быть, стать человеком — не самое страшное наказание.

Особенно если рядом есть она.

— Спасибо тебе, — наконец сказал я.

— За что?

— За то, что... — я запнулся, подбирая слова, которых в моём лексиконе не было уже очень давно. — За то, что видишь во мне не джинна. А...

— Человека? — подсказала она.

— Хотя бы намёк на него, — усмехнулся я.

Она остановилась, повернулась ко мне. В свете фонаря её лицо казалось нереальным, сотканным из света и теней.

— Камиль, ты самый живой человек из всех, кого я знаю. Да, ты ворчишь, саркастичничаешь и поёшь по утрам так, что у соседей кот впадает в экзистенциальную депрессию. Но ты, в отличие от многих, не боишься быть собой. И это... это прекрасно.

Она встала на цыпочки и поцеловала меня в щёку. Медленно, нежно, совсем не так, как в прихожей Варвариной квартиры.

Я замер.

А когда она отстранилась, в её глазах плясали чертики.

— Ну что, древний, проводишь меня до дома? Или боишься, что я затащу тебя на ночную медитацию?

— Боюсь, — честно признался я. — Но иду.

Она рассмеялась, и этот смех был лучшей музыкой, что я слышал за последние четыре тысячи лет. Даже лучше вавилонских арф. Даже лучше песен, которые пели жрицы в храмах Иштар.

Мы пошли дальше, и я поймал себя на мысли, что держу её под руку уже не из вежливости, а потому что мне это нравится. Потому что её тепло, её энергия, её сумасшедшая жизнерадостность — это то, чего мне не хватало всё это время.

Перед её подъездом мы остановились.

— Ну всё, древний, — сказала она, глядя на меня снизу вверх. — Спасибо за компанию. Было... волшебно.

— Это тебе спасибо, — ответил я.

— Приходи ещё, — она улыбнулась. — На мастер-класс. Будешь моим почётным гостем.

— Приду, — пообещал я.

И, прежде чем успел подумать, наклонился и поцеловал её сам. В губы. Осторожно, почти невесомо, будто пробуя на вкус.

На секунду она замерла. А потом ответила.

В этом поцелуе не было магии. Не было искр, летящих с пальцев, не было трансформаций реальности. Было только тепло. И нежность. И что-то такое, отчего моя четырёхтысячелетняя душа, казалось, впервые за всё это время сделала вдох.

— Ух ты, — выдохнула она, отстраняясь. — А ты умеешь.

— Четыре тысячи лет практики, — усмехнулся я. И снова соврал. Я не целовался с хорошенькой женщиной уже очень давно.

— Спокойной ночи, Камиль.

— Спокойной ночи, Света.

Я смотрел, как она скрывается в подъезде, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое, почти невозможное для существа вроде меня.

Надежда.

Я шёл обратно, прижимая к себе кувшин, и думал о том, что жизнь, даже такая длинная и бессмысленная, как моя, иногда преподносит сюрпризы.

Варвариной квартиры я достиг уже под утро. Светало. Из спальни доносилось мирное дыхание. Хозяйка вернулась со своего свидания и спала, явно довольная жизнью.

Я тихо прошёл на кухню, поставил кувшин на стол, сел напротив и долго смотрел на него. На идеальные линии, на тонкие стенки, на узор, который мои пальцы вывели сами, повинуясь древней памяти.

Потом перевёл взгляд на окно, за которым занимался рассвет.

И впервые за четыре тысячи лет у меня появилось желание, которое я хотел исполнить не для кого-то другого, а для себя.

Я хотел, чтобы это повторилось. Чтобы снова увидеть её. Чтобы снова держать её за руку. Чтобы снова поцеловать.

Я, Камиль, джинн, саботажник и циник, влюбился.

И это было страшнее всего, что я пережил за свои бесконечные годы.

Потому что я знал, чем это может закончиться. Я видел, как умирают люди. Как они стареют, болеют, исчезают, оставляя после себя только память.

Я не хотел снова через это проходить.

Но, глядя на кувшин, на этот остывший кусок глины, в котором, как сказала Света, была моя душа, я понимал: выбора нет.

Я уже прошёл.

И обратной дороги нет.