В пять часов вечера моя спальня напоминала филиал поля боя. На кровати высилась гора из того, что теоретически могло сойти за «наряд для первого (возможного!) свидания с участковым. Практически же это была просто куча тряпок.

Я вертелась перед зеркалом в очередном платье — темно-синем, простом, но с открытыми плечами. Вроде и элегантно, и не слишком вызывающе. Или слишком? А может, джинсы? Нет, джинсы — это слишком по-дружески. А мы же не друзья? Мы практически незнакомцы, которые пережили общий сюрреалистический опыт. Это сближает? Или, наоборот, обязывает держаться подальше?

— Так, стоп, — приказала я своему отражению. — Сначала прическа.

Я распустила волосы и схватила щипцы для завивки. Локоны всегда были беспроигрышным вариантом. Романтично, но не навязчиво.

Через десять минут борьбы с раскаленным металлом и собственными прядями я поняла, что ошиблась. Локоны вышли какие-то... слишком. С правой стороны они завились в тугую пружинку, с левой в легкую волну, а сзади и вовсе торчали неопределенным художественным беспорядком, достойным абстракционистов.

— Ну зачем, а? — простонала я, глядя на результат. — Зачем я решила сегодня что-то менять? Надо было просто сделать гладкий хвост, и дело с концом!

Я замотала головой, пытаясь пригладить непокорные кудри, но они лишь взлохматились еще сильнее. Ладно. Пучок. Точно. Строгий, элегантный пучок спасет ситуацию. Я собрала волосы в хвост, начала их скручивать, прикидывая, куда заткнуть выбившуюся прядь...

— И чего это ты суетишься, хозяйка?

Я вздрогнула и едва не выронила шпильки изо рта. В дверях спальни, облокотившись плечом о косяк, стоял Камиль. Он что, уже вернулся с «культурной программы», устроенной Светой? И, судя по его лицу, пережил если не катарсис, то как минимум несколько глубоких душевных потрясений. Но сейчас на его физиономии читалось привычное, вселенское превосходство пополам с неподдельным любопытством. Он выглядел так, будто наблюдал за брачным танцем редких, но крайне забавных птиц.

— Ничего я не суечусь, — буркнула я сквозь зубы, пытаясь одной рукой удержать почти готовый пучок, а другой нащупать на туалетном столике невидимку.

— Правда? — он медленно обвел взглядом комнату, задержавшись на горе одежды, разбросанной косметике и моем раскрасневшемся лице. — А выглядит это именно так. Как ритуальный танец перед важным событием. Я видел подобное тысячи раз. В древнем Египте невесты суетились точно так же перед тем, как предстать перед женихом. Правда, вместо щипцов для завивки у них были рабыни с благовониями, а вместо пучка — парики из бараньей шерсти. Прогресс, как видишь, налицо.

— Камиль, иди к Свете, а! — огрызнулась я. — Вы там, на йоге, наверное, недостаточно «блоков сняли», раз ты пришел меня добивать.

— Светлана — стихийное бедствие, — философски заметил он, не двигаясь с места. — Я только от нее сбежал на несколько минут! Передохнуть! С ней невозможно «не снять блоки». Они снимаются сами, от ужаса. Но сейчас меня интересуешь ты. Этот твой... страж порядка. Он тебе действительно нравится?

Я замерла с наполовину скрученным пучком и выпавшей изо рта шпилькой. Вопрос, заданный таким буднично-саркастичным тоном, застал врасплох.

— Это... не твое дело, — наконец выдавила я, чувствуя, как краска заливает щеки.

— Значит, нравится, — констатировал Камиль с видом эксперта, поставившего окончательный диагноз. — Иначе бы ты так не покраснела. И не надела бы это... — он неопределенно махнул рукой в сторону платья, — …симпатичное, надо признать, одеяние.

Я уставилась на него в зеркало. Он что, только что сделал комплимент? Джинн, который считает, что весь мир — это собрание ошибок и глупостей, только что одобрил мое платье?

— Спасибо, — растерянно сказала я.

— Не за что, — отрезал он, но в его голосе послышались нотки смущения. — Я просто констатирую факт, безоценочно. Хотя, — он сделал паузу, и в зеркале я увидела, как его брови сошлись к переносице, — этот факт создает определенные сложности.

— Какие еще сложности? — я наконец оставила пучок в покое и повернулась к нему.

— Он — полицейский, которому ты понравилась. Я — джинн, у которого есть хозяйка, ты. А ты... ну это ты. Классический любовный треугольник, только без ревности.

Я невольно фыркнула.

— Ты сейчас серьезно? Любовный треугольник? Камиль, это просто поход в кино. Один раз. Чтобы отвлечься от... всего этого. — я обвела рукой комнату, подразумевая и его самого, и шкатулку, и говорящего кота.

— Ну-ну, — он скептически приподнял бровь. — Я четыре тысячи лет наблюдаю за людьми, Варвара. Я видел, как начинаются войны из-за женщин, и как рушатся империи из-за мужчин. И я знаю, когда женщина начинает суетиться перед зеркалом не просто так.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он меня опередил. Он шагнул в комнату, и в его руках, материализовавшись из ниоткуда, появилась маленькая, изящная шкатулка из темного дерева, очень похожая на ту, что стояла у меня на полке, только поменьше.

— Хватит мучиться с этими орудиями пыток для волос, — сказал он, кивнув на щипцы. — Позволь мне. Раз уж я, по твоей милости, застрял здесь, могу хотя бы принести пользу.

— Что это? — с подозрением спросила я.

— Это, — он открыл шкатулку, внутри которой оказалось отделение, наполненное чем-то, похожим на блестящий, переливающийся песок, — средство для укладки волос, которым пользовалась царица Савская. До сих пор работает безотказно. Никакой химии. Только чистая эссенция солнечного света, пыльца редких пустынных цветов и, кажется, немного драконьей чешуи. Драконы, кстати, были не в восторгеделится чешуей.

Я смотрела на шкатулку, потом на него. Предложение было настолько абсурдным, что граничило с гениальностью.

— Ты серьезно? Хочешь наколдовать мне прическу... древнеегипетским песком?

— Савским, — поправил он с укоризной. — Это принципиально другая географическая локация и, соответственно, другие эстетические вибрации. Ну так что? Доверяешь четырехтысячелетнему стилисту или продолжишь терроризировать свои локоны этим... — он брезгливо посмотрел на щипцы, — …перегретым металлом?

Я колебалась секунду. Потом вздохнула и, сдаваясь, кивнула.

— Ладно. Только без сюрпризов. Чтобы я не вышла из дома с синими волосами или с гнездом птицы на голове.

Камиль усмехнулся. На этот раз почти по-доброму.

— Не волнуйся. Я, может, и саботажник, но в вопросах эстетики — профессионал. Четыре тысячи лет, знаешь ли, не прошли даром. Я видел, как должны выглядеть настоящие женщины. Поверь, у тебя есть все задатки, чтобы не ударить в грязь лицом перед этим... стражем.

Он подошел ближе, и я почувствовала легкий, едва уловимый запах ладана и пустыни. Он протянул руку к моим растрепанным волосам, и в его пальцах засверкали золотистые искры.

— Закрой глаза, Варвара, — тихо сказал он. — И позволь старому ворчуну сделать хоть что-то полезное. В конце концов, это в моих интересах. Чем быстрее ты устроишь свою личную жизнь, тем быстрее, возможно, поймешь, чего хочешь на самом деле. И я наконец-то обрету покой.

Я закрыла глаза. И впервые за этот безумный месяц мне показалось, что в его голосе прозвучало не только привычное брюзжание, а что-то еще. Что-то очень похожее на... заботу.

* * *

Я смотрела на свое отражение в темных стеклах кинотеатра, и не узнавала себя.

Волосы мягкими, живыми волнами спадали на плечи, переливаясь на вечернем солнце так, будто каждый локон подсвечивали изнутри. И при этом ни одного грамма фиксажа, ни намека на усилия. Просто идеальная, естественная красота, которая, как я считала, бывает только на обложках глянца после многочасовой обработки в фотошопе.

Камиль справился блестяще.

Честно признаться, когда я открыла глаза в спальне и увидела результат, у меня перехватило дыхание. Это была я — и одновременно не я. Улучшенная версия, та самая, которую ты видишь в своих самых смелых мечтах, но всегда думаешь: «Со мной так не бывает». Оказалось, бывает. Если у тебя под боком четырехтысячелетний джинн с обостренным чувством прекрасного и доступом к косметическим рецептам царицы Савской.

Платье, которое я в итоге выбрала (то самое темно-синее, с открытыми плечами), сидело безупречно. Камиль, окинув меня критическим взглядом перед выходом, лишь коротко кивнул и буркнул: «Сойдет. Для вашего века — вполне достойно». Но в его глазах мелькнуло что-то очень похожее на одобрение. Или даже гордость. Как у мастера, чей шедевр отправляется на выставку.

Света была бы в восторге. Если бы не была занята «спасением души» Камиля на йоге.

Я еще раз оглядела свое отражение. Выглядела я супер. Реально супер. Даже проходящие мимо мужчины оборачивались, женщины задерживали взгляд с легкой завистью. Обычно такое внимание меня скорее смущало, чем радовало, но сегодня... Сегодня я поймала себя на мысли, что мне это приятно. Что я хочу, чтобы Максим увидел меня такой.

Я посмотрела на часы.

Без пяти семь.

Он опаздывал.

Я заставила себя глубоко вздохнуть и не накручивать. Ну, опаздывает. Бывает. Пробки, работа, последний вызов. Он же участковый, у него вообще график непредсказуемый. Может, задержали на полчаса, а он не успел предупредить. Может, еще припарковаться не мог. Может...

Семь ровно.

Я принялась изучать афиши. Слишком внимательно, слишком сосредоточенно, делая вид, что меня безумно интересует, какие фильмы выйдут через месяц. Краем глаза я следила за подходом к кинотеатру. Люди подходили, встречались, обнимались, заходили внутрь. Пары, компании, одиночки. Часы на телефоне сменили цифры. 19:02.

— Прекрасно, — прошептала я себе под нос. — По классике, это привилегия девушки — опаздывать. А не наоборот.

Я представила, что сказал бы сейчас Камиль. Что-нибудь язвительное про мужскую пунктуальность и «четыре тысячи лет наблюдений, в ходе которых выяснилось, что опаздывают все, независимо от эпохи, просто раньше у них было оправдание «на меня напал мамонт»». И почему-то эта мысль меня немного успокоила. И даже заставила улыбнуться.

19:05.

Я достала телефон. Ни звонков, ни сообщений. Может, написать самой? Нет, глупо. Он же знает, где мы встречаемся. Если что-то случилось, позвонит. Наверное.

Или не случилось? Может, он просто передумал? Осознал, что идти на свидание с женщиной, у которой в шкафу живет джинн, — это перебор даже для его прожженной жизнью психики? Что паркет из желе и философствующий кот — это слишком, и лучше держаться подальше, пока окончательно не съехала крыша?

19:07.

Народ у касс рассосался. Сеанс вот-вот начнется. Билетеры уже посматривают на вход с ленивым любопытством, отмечая одиноко стоящую девушку, которая явно кого-то ждет. И, судя по всему, зря.

Я сглотнула комок в горле. Обида поднималась теплой, липкой волной. Глупая, конечно. Мы же не договаривались, не клялись друг другу. Просто подруга организовала, а он согласился. Может, из вежливости согласился, а потом подумал и решил, что не хочет никаких сложностей. Я его, в общем-то, понимала. Я бы сама, на его месте, возможно...

— Варвара Михайловна! — раздалось сзади, запыхавшееся, сбивчивое.

Я резко обернулась.

Максим бежал ко мне через площадь, лавируя между прохожими. В руках он сжимал большой букет из полевых ромашек, васильков, каких-то нежных, трогательных цветов, от которых у меня внутри что-то дрогнуло и растаяло.

Он подлетел, запыхавшийся, с раскрасневшимся лицом, в темных джинсах и простой рубашке, расстегнутой у ворота, с небольшой сумкой через плечо. Выглядел он... совершенно по-другому. Моложе. Проще. И от этого еще более симпатичным.

— Простите, ради бога! — выдохнул он, протягивая мне цветы. — Вызов на последней минуте перед уходом. Бабушка с девятого этажа решила, что к ней в квартиру забрались инопланетяне, чтобы похитить ее кота. Пришлось объяснять, что это просто соседский ребенок запускал дрон. Я рванул как мог, но... — Он перевел дух и, наконец, посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел.

И замер.

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, по волосам, по платью. В глазах мелькнуло что-то, от чего у меня внутри все перевернулось. Удивление. Восхищение. И какая-то совсем не служебная, очень мужская реакция, от которой щеки вспыхнули сами собой.

— Вы... — начал он и осекся. Сглотнул. — Вы потрясающе выглядите.

Я взяла букет, вдохнула терпкий, полевой аромат и улыбнулась. Все обиды, все сомнения, все нервные 19:07 рассыпались в пыль под этим взглядом.

— Спасибо. И... ничего страшного. Я понимаю, работа.

— Цветы не очень пафосные, — почему-то извиняющимся тоном добавил он, кивая на букет. — Я подумал, что розы... это слишком. А ромашки... они как-то... ну, по-простому. Как вы. То есть, не в том смысле, что вы простая... — Он окончательно запутался и замолчал, глядя на меня с таким отчаянием, что я не выдержала и рассмеялась.

— Максим Викторович, все замечательно. Ромашки — это идеально. Правда.

Он выдохнул с облегчением.

— Давайте просто Максим. А то «Викторович» в такой обстановке... — Он указал на кинотеатр.

— Договорились. Тогда я просто Варя.

Мы стояли друг напротив друга, и вокруг нас кипела вечерняя городская жизнь, спешили люди, гудели машины, а в воздухе пахло ромашками и чем-то новым, непривычно-волнующим.

— Мы, кажется, опаздываем, — спохватился Максим, глянув на билеты в моей руке.

— Сильно, — подтвердила я.

— Ну... — Он улыбнулся той самой усталой, но теплой улыбкой, от которой у меня внутри все таяло. — Тогда побежали?

Мы ворвались в зал, когда там уже погасили свет, и крутили рекламу. Пришлось пробираться на свои места в полутьме, извиняться перед зрителями, спотыкаться о чужие ноги. Максим придерживал меня за локоть, и даже сквозь ткань платья я чувствовала тепло его ладони. Когда мы наконец рухнули в кресла, оба тихо смеясь от абсурдности ситуации, я поймала себя на мысли, что уже счастлива. И фильм еще даже не начался.

Он убрал руку, но его плечо осталось совсем рядом. Теплое, надежное, живое. Я смотрела на экран, но видела только его профиль, освещенный отблесками рекламы. Прямой нос, упрямый подбородок, легкая щетина, которую он, кажется, не успел сбрить после работы. Он чувствовал мой взгляд и тоже смотрел вперед, но уголки его губ подрагивали в улыбке.

Фильм начался. Честно говоря, я не запомнила из него почти ничего. Какая-то история про любовь, про расставания, про то, как важно вовремя сказать правильные слова. Мелькали красивые кадры Парижа, актеры страдали и обнимались под грустную музыку, а я сидела и чувствовала только одно — его плечо в миллиметре от моего.

Он не придвигался специально. Просто так получалось. Максим успел сбегать за попкормом, и теперь каждый раз, когда я тянулась за новой порцией, наши руки почти встречались. Каждый раз, когда на экране случался особенно драматичный момент, я ловила себя на том, что смотрю не на экран, а на его профиль.

Интересно, он это замечает?

В какой-то момент я перестала сопротивляться и просто позволила себе быть здесь с ним. В темноте кинозала, где никто не видит, не оценивает. Это было так легко, что почти страшно.

— Скучно? — шепнул он

— Что? Нет, — я дернулась, понимая, что провалилась в свои мысли. — Фильм хороший.

И в этот момент на экране пошел дождь. Шумный, крупный, летний ливень. А в зале, в темноте, его рука накрыла мою.

Просто накрыла. Теплая, чуть шершавая ладонь поверх моих пальцев, сжимающих подлокотник. Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстро-быстро, как птица в клетке.

Он не смотрел на меня, но его пальцы осторожно, почти робко, сжали мою ладонь.

Я выдохнула. И, кажется, впервые за этот безумный месяц, почувствовала себя просто женщиной. Не хозяйкой джинна, не жертвой обстоятельств, не подопытным кроликом в чьем-то эксперименте. Просто Варварой, тридцатилетней женщиной, с которой симпатичный мужчина держится за руки в темноте кинозала.

Дождь на экране все лил. А в груди у меня расцветал сад. Такой же настоящий, как те ромашки, что я держала в руках.

Фильм кончился слишком быстро. Зажегся свет, задвигались зрители, зашуршали упаковки от попкорна. Мы вышли в фойе, все еще держась за руки. Только когда толпа разредилась, Максим, словно опомнившись, осторожно разжал пальцы.

— Простите, я... — начал он, но я перебила.

— Не извиняйтесь, все хорошо.

Он улыбнулся, и от этой улыбки у меня подкосились колени.

— Может, выпьем кофе? — предложил он. — Тут рядом есть одно место. Тихое, спокойное. Без джиннов и паркетного желе, обещаю.

Я рассмеялась.

— С удовольствием. Но предупреждаю — джинны имеют привычку появляться, когда их не ждешь.

— Я рискну, — серьезно ответил он, глядя мне прямо в глаза.

Мы вышли из кинотеатра в теплый летний вечер. Небо уже потемнело, зажглись фонари, город шумел где-то вдалеке, приглушенный и уютный. Я шла рядом с Максимом, чувствуя его локоть совсем близко, и думала о том, что жизнь — удивительная штука.

Еще месяц назад моим главным раздражителем были не вовремя политые цветы и шумные соседи. А теперь... Теперь у меня в квартире живет ворчливый джинн, который поет по утрам, подруга таскает его на йогу, а я иду пить кофе с участковым, который видел, как мой пол превращался в желе, и все еще хочет со мной общаться.

— О чем задумались? — спросил Максим, открывая передо мной дверь маленькой кофейни.

— О том, что жизнь — непредсказуемая штука, — честно ответила я.

— Это точно, — усмехнулся он, пропуская меня внутрь.

Кофейня оказалась и правда уютной — маленькие столики, мягкий свет, запах корицы и свежей выпечки. Мы сели у окна, заказали кофе и еще полчаса говорили ни о чем. О работе, о книгах, о фильмах. Оказывается, он любил детективы, но не современные, а старые, английские. И еще увлекался историей — не профессионально, просто для души.

— Может, поэтому я так легко принял всю эту историю с джинном, — задумчиво сказал он, помешивая ложечкой кофе. — История учит, что мир гораздо страннее, чем мы думаем. Просто мы привыкли не замечать странного.

— Или объяснять его случайностями, — добавила я.

— Или так, — кивнул он. — Но ваш... Камиль. Он действительно существует?

— Боюсь, что да. И он никуда не денется, пока я не загадаю три желания.

— И что мешает?

Я вздохнула.

— Понимаете, Максим... Я правда не знаю, чего хочу. У меня есть все, что мне нужно. Карьера, дом, друзья, любимое дело. Я счастлива. А он говорит, что желание должно быть искренним, идти из глубины души. А из глубины души у меня идет только... ну, желание, чтобы он перестал петь по утрам. Но это, кажется, не считается.

Максим улыбнулся.

— А если подумать не о себе? — тихо спросил он. — Иногда мы хотим чего-то для других сильнее, чем для себя.

Я замерла с чашкой у губ. Для других?

В голове тут же всплыло лицо Камиля, когда он говорил о покое. О том, как он устал от вечной гонки за чужими желаниями. О том, как он смотрел на меня, когда я собиралась на свидание, со странной, почти неуловимой нежностью.

— Вы о чем? — спросила я осторожно.

— Ни о чем конкретном, — пожал он плечами. — Просто мысль вслух. Вы кажетесь мне человеком, который умеет заботиться о других. Может, ваше желание будет не про вещи, а про людей?

Я смотрела на него и чувствовала, как в голове зарождается какая-то смутная, пока еще не оформившаяся мысль. Что-то важное, что-то, что я упускала все это время.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Вы... ты очень мудрый.

Он смущенно отвел взгляд.

— Я просто участковый. За пятнадцать лет наслушался всякого. Люди часто не знают, чего хотят на самом деле. Или боятся себе признаться.

— А ты знаешь? — спросила я, глядя ему в глаза.

Он помолчал, потом поднял на меня взгляд. В его глазах было что-то такое... честное, открытое, беззащитное.

— Сейчас — знаю.

У меня перехватило дыхание. В кофейне играла тихая музыка, за окном проезжали машины, а мы сидели друг напротив друга, и между нами было что-то большее, чем просто разговор.

— Мне пора, — наконец сказал он, глянув на часы. — Завтра рано на службу.

— Конечно, — кивнула я, чувствуя легкое разочарование.

Он расплатился, мы вышли на улицу. Вечер был теплым, звездным. Он проводил меня до подъезда, остановился у двери.

— Варя. Можно я задам один вопрос? Не служебный.

Я кивнула, боясь дышать.

— Вы завтра вечером заняты? — спросил он. — Просто... поужинать где-нибудь?

Я смотрела на него и чувствовала, как глупая, совершенно девчачья улыбка расползается по лицу.

— Завтра? — переспросила я. — Кажется, я свободна. Если, конечно, Камиль не устроит очередной апокалипсис.

— С ним я разберусь, — серьезно сказал Максим. — У меня теперь есть опыт. И наручники.

— Против джинна?

— А что? Не пробовал — не знаю.

Мы рассмеялись. Легко, свободно, будто знакомы тысячу лет. Он проводил меня до машины, и прежде чем закрыть дверь, наклонился.

— Спокойной ночи, Варя.

Домой я влетела на крыльях. В прихожей горел свет, из кухни пахло чем-то пригоревшим и слышались приглушенные голоса. Я замерла. Голосов было два.

Один — Камиля, с его вечной интонацией многострадального интеллектуала. Второй — Светы.

Я тихо подкралась к двери и заглянула.

Картина маслом: Камиль сидел за столом, перед ним стояла тарелка с чем-то зеленым и явно неаппетитным. Света напротив, с сияющим лицом, комментировала:

— ...это не просто еда, это прана! Ты чувствуешь, как каждая клеточка наполняется светом?

— Я чувствую, как каждая клеточка умоляет о пощаде, — мрачно ответил Камиль, ковыряя вилкой зеленую массу. — Что это было при жизни?

— Киноа с авокадо и ростками маша!

— У него был выбор? Или его убили за то, что оно просто росло?

Света расхохоталась — звонко, искренне, так, что Камиль, несмотря на все свое наигранное страдание, дернул уголком губ.

— Ты неисправим, — сказала она.

— Я древний, — поправил он. — Это разные вещи. Древность лечится только временем. А твоя... э-э-э... прана... — он ткнул вилкой в тарелку, — лечится только забвением.

Я тихонько отступила от двери, чувствуя, как улыбка становится шире. Они даже не заметили моего прихода. Спорили о смысле жизни, веганстве и том, можно ли доверять человеку, который ест пророщенную гречку.

Потом я зашла на кухню, и они оба повернулись ко мне.

— Ну как? — хором спросили они.

Я посмотрела на Камиля — взлохмаченного, с вилкой в руке, с выражением лица «я только что пережил пытку здоровым питанием». Потом на Свету — сияющую, счастливую, явно довольную тем, что ее «подопечный» хотя бы попробовал.

— Нормально, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Завтра у меня свидание.

Света взвизгнула и бросилась меня обнимать.

— Я знала! Я знала! Моя стратегия сработала!

— Твоя стратегия едва не довела меня до инфаркта, — заметила я, но обняла ее в ответ. — Но да. Сработала.

Камиль смотрел на нас с выражением, которое я не могла расшифровать. Что-то среднее между сарказмом, усталостью и... неужели одобрением?

— Что ж, — наконец сказал он, поднимаясь и унося тарелку с киноа в мусорку (Света ахнула). — Значит, страж порядка не разочаровал?

Я улыбнулась, чувствуя, как щеки снова заливает румянец.

— Не разочаровал.

— Ясно, — он хмыкнул. — Тогда, может, чай? Заварил по своему рецепту.

Мы уселись со Светой за столик напротив него. Чай был необычным — терпким, с легкой горчинкой и послевкусием меда.

— Камиль, — спросила я, глядя на него поверх чашки. — А чего бы ты хотел для себя? По-настоящему?

Он замер с чашкой у губ. В его глазах мелькнуло что-то... растерянность? Удивление?

— Я уже говорил. Покоя. Тишины.

— А если бы ты мог выбрать не просто покой, а... ну, жизнь? Обычную человеческую жизнь? С работой, с домом, с... с кем-то рядом?

Он долго молчал. Потом поставил чашку и посмотрел на меня серьезно, без обычного сарказма.

— Ты задаешь опасные вопросы, Варвара.

— Почему?

— Потому что иногда мечты сбываются. И не всегда это хорошо.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что за этим вечным брюзжанием, за сарказмом и вредностью, скрывается кто-то другой. Кто-то, кто очень устал. И очень хочет домой. Только не знает, где этот дом.

— Иди уже, отдыхай. А нам с Светланой нужно обсудить... — он запнулся, — ...вред пророщенных зерен для организма бессмертного существа.

Света рассмеялась.

— Спорим, я смогу тебя переубедить?

— Спорим, умрешь раньше, чем это случится? — парировал он, но беззлобно, почти нежно.

Я вышла из кухни, прижимая к себе букет. В комнате пахло медом и чем-то неуловимо волшебным. За спиной слышались их голоса — Светины звонкие, Камиля ворчливые, и в этом шуме было столько жизни, сколько я не чувствовала за все последние годы.

Я посмотрела на букет, на билет из кинотеатра, все еще лежащий в сумке, и улыбнулась.

Завтра будет свидание.

Я легла в кровать и долго смотрела в потолок. В голове крутились слова Максима: «Иногда мы хотим чего-то для других сильнее, чем для себя».

И где-то глубоко внутри, в самой темной и тихой части души, начала зарождаться мысль. Пока еще робкая, неуверенная. Но уже не отпускающая.

Может, в этом и есть счастье? Не в отсутствии желаний, а в том, что они — вот они, рядом. Простые. Теплые. Настоящие.

Кажется, моя идеальная жизнь только начиналась. И, судя по запаху гари из кухни и голосам спорщиков, скучно не будет точно.

А в гостиной, проводив Светку, в кресле у окна, сидел четырехтысячелетний джинн, смотрел на звезды и впервые за долгие века думал не о чужих желаниях, а о своем собственном.

Которое, кажется, начинало сбываться. Самым неожиданным образом.