Месяц спустя

Меня разбудило пение. Хотя для звука, рожденного где-то на стыке тоскливого завывания ветра в печной трубе, скрежета несмазанных колес по рельсам и душераздирающих попыток умирающего тюленя воспроизвести арию из «Травиаты», это слово слишком благозвучно. Источник находился в ванной комнате и был прикрыт дверью, что лишь придавало этому действу сюрреалистическую, приглушенную акустику.

Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как утренняя дрема разбивается о скалы этой какофонии. Было воскресное утро. Солнечный свет заливал спальню, за окном щебетали птицы — идиллическая картина, испорченная вокальными упражнениями бессмертного существа в моей душевой кабине.

— Ка-а-а-миииль! — хрипло крикнула я в стену, зарывшись лицом в подушку. — Ты... прекрати!

Ответом был лишь новый, еще более пронзительный вибрирующий пассаж, закончившийся фальшивым, срывающимся в хрип пиано. Похоже, он дошел до кульминации.

Я не выдержала. Сбросив одеяло, я босиком прошлепала в коридор и с размаху толкнула дверь в ванную. Пар густыми клубами вырвался навстречу, и в этом влажном, горячем тумане, как призрак из плохо поставленной оперы, вырисовывалась высокая фигура под душем.

— Камиль! — рявкнула я, перекрывая шум воды и его трели. — В семь утра в воскресенье?! Серьезно?!

Стеклянная дверь душевой приоткрылась, и оттуда высунулось мокрое, недовольное лицо с налипшими на лоб темными прядями. Мыло стекало по виску.

— Ты снова нарушаешь мой утренний ритуал, — заявил он с обидой в голосе, будто я ворвалась в святая святых. — Водные процедуры в сочетании с вокальной импровизацией — лучший способ настроить вибрации на предстоящий день.

— Это не вокальная импровизация, это... — я провела рукой по лицу, сметая с него пар. — это... Слушай, у нас соседи подумают, что у меня кто-то умирает медленной и мучительной смертью! Или что я завела очень несчастного и необученного аро!

— Аро не поют, — флегматично заметил он, закрывая дверь, но звук воды стал тише. Его голос, теперь без аккомпанемента, доносился приглушенно. — Они издают звуки или молчат. В отличие от некоторых, кто врывается в чужое личное пространство с криками.

— Мое личное пространство — это вся квартира! — я прислонилась к раковине, чувствуя, как кафель холодит босые ноги. — Ты два месяца устраиваешь оперные фестивали на рассвете! Ты не можешь петь тише? Или, лучше вообще, молча?

Дверь снова приоткрылась. Он выглядел оскорбленным до глубины своей четырехтысячелетней души.

— Молча? В душе? Это же противоестественно! Вода льется, акустика идеальная... это приглашение для голоса! Да и потом, — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула знакомая искорка ехидства, — я практикуюсь. На случай, если Светлана предложит мне заняться карьерой оперного певца. Вдруг ей нравятся оперные певцы? Надо быть готовым ко всему. Моя версия «а-а-а-а, я несчастная» пока что, на мой взгляд, передает всю гамму человеческого отчаяния.

Я простонала. Этот месяц был странной смесью кошмара и... почти привычного быта. Камиль так и не ушел. Мои попытки загадать желания разбивались о каменную стену. Камиль говорил, что мне не хватает страсти и желания! Поэтому, пока мы либо пытались придумать желание, либо ругались.

А между этими провалами мы существовали. Он ворчал на современную кухонную технику, но варил кофе, от которого даже у Светки, пробовавшей его однажды, на неделю прошла вера в травяные чаи. Он язвил над сериалами, которые я смотрела, но к концу второго сезона одного из них начинал делать меткие, почти профессиональные замечания о сценарии. Он «помогал» по дому однажды «исправив» протекающий кран так, что из него полилась газированная вода с лимонным вкусом. Пришлось вызывать слесаря и придумывать историю о неудачном эксперименте с домашним сифоном.

И он пел. В душе. Со страстью, достойной лучшего применения, и с вокальными данными... ну, очень самобытного исполнителя народных плачей.

— Камиль, послушай, — сказала я, уже почти умоляюще. — Ты, наверное, слышал величайших певцов древности! Разве они так... так...

— Так проникновенно изливали душу в потоке горячей воды? — закончил он, вытираясь моим самым пушистым полотенцем. Он вышел из душевой, и пар рассеялся, открывая его одетым в темные домашние брюки и простую футболку. Его «непринужденный» вид, как он это называл. — Нет. Они обычно пели в залах, полных льстецов и врагов. Сравнение, конечно, не в их пользу. Здесь атмосфера честнее.

— Но ты же фальшивишь! — не выдержала я. — У нас даже соседский кот вчера перестал транслировать мысли о бренности бытия и начал транслировать острое желание, чтобы «это прекратилось».

Камиль остановился, причесывая мокрые волосы пальцами. На его лице отразилось неожиданное раздумье.

— Правда? Интересно. Я считал, что мое исполнение как раз передает экзистенциальную тоску, понятную всем живым существам. Возможно, я просто опережаю время. Как ван Гог.

— Ван Гог был гением, а не... — я запнулась, подбирая деликатное сравнение.

— Не джинном с завалящимся тенорком? — он закончил за меня и вдруг... улыбнулся. Не саркастически, а почти по-человечески смущенно. Этот вид был настолько непривычен, что я на секунду потеряла дар речи. — Ладно. Признаю. Слух за четыре тысячелетия немного притупился. Особенно на частотах выше нытья хозяев о несбывшихся мечтах. Но практика делает совершенным. Или, по крайней мере, менее невыносимым.

Он прошел мимо меня в коридор, оставляя за собой шлейф запаха моего же геля для душа с запахом зеленого чая. На пороге он обернулся.

— Но если это так тебя беспокоит... Я мог бы практиковаться под водой. Хотя последнее, на мой взгляд, лишает процесс всякого драматизма.

Я вздохнула, чувствуя, как утреннее раздражение медленно тает, сменяясь привычной усталой снисходительностью. Таким он и был. Невыносимым, саркастичным, вечно недовольным соседом, который ворчал на все на свете, но в чьих мелких пакостях и странных привычках уже проглядывала какая-то... почти что домашняя черта. Как кот, который царапает диван, но зато мурлычет на твоих коленях вечером.

— Просто... делай это после девяти, хорошо? — попросила я, возвращаясь в спальню. — И, ради всего святого, избегай высокого «до». Оно у тебя как-то особенно пронзительно.

Из кухни донесся его голос, уже без тени смущения, снова наполненный привычным сарказмом:

— Как скажешь, хозяйка. Буду ограничиваться баритональными стенаниями. В пяти актах.

Я плюхнулась обратно на кровать, натянула одеяло на голову и попыталась представить, что все это сон. Что через минуту я проснусь от будильника, выпью кофе в одиночестве и поеду на встречу с клиентом. В тишине.

Но из кухни уже доносился звук взбиваемого венчиком чего-то (он недавно увлекся кулинарными экспериментами эпохи Возрождения, и запах странных специй стал привычным) и его негромкое, уже без претензий на оперу, бормотание. Очевидно, комментарии к рецепту из поваренной книги, которой не существовало уже лет триста.

Я закрыла глаза. Может, стоит просто пожелать, чтобы у него вдруг открылся идеальный слух и голос ангела? Нет, слишком просто. И потом, он наверняка найдет способ превратить это в очередную катастрофу. Ангельское пение, сводящее с ума всех в радиусе пяти кварталов, например.

«Нет уж, — подумала я, поворачиваясь на другой бок. — Пусть уж лучше фальшивит. Так хоть смешно».

Не успела я утонуть в подушках, пытаясь выловить остатки сна, как в дверь квартиры постучали. Стук был жизнерадостно-дробным, словно дятел решил просверлить дыру в моей входной двере, используя исключительно оптимизм.

— Варюша! Открывай, солнце! Я с сюрпризом!

Света. Конечно, Света. Кто же еще в семь тридцать утра в воскресенье может излучать столько энергии, что ее чувствуешь даже сквозь сантиметр дерева и стали?

Я поплелась к двери, чувствуя себя зомби в застиранном халате. Камиль, услышав голос, вышел из кухни с деревянной ложкой в руке, на которой что-то дымилось. На его лице застыло выражение, нечто среднее между ужасом и научным интересом, будто он увидел редкий, но чрезмерно активный вид бабочки.

— Светлана, — констатировал он, словно называя диагноз. — Индекс жизнерадостности зашкаливает. Без кофеина и до восьми утра. Это даже для меня за гранью понимания.

Я открыла дверь. На пороге стояла Света, сияющая, как новогодняя гирлянда. В одной руке у нее была корзина, набитая чем-то зеленым и явно органическим, а в другой два ярких листка бумаги.

— Приветики! Я знала, что вы уже на ногах! — она впорхнула внутрь, обняла меня, пахнущая эфирным маслом апельсина и чем-то очень цельнозерновым, и тут же устремилась к Камилю. — Камиль, дорогой! Смотри, что я принесла! Пророщенная зеленая гречка от фермера-вегана! И билеты! На выставку экспрессионистов! Она простопронизанаболью и страстью, ты обожаешь это! А после мы можем заскочить на динамическую йогу к моему мастеру — он сегодня дает класс по снятию многовековых блоков через асаны! Я уже сказала ему о тебе, он в восторге от возможности поработать с такой древней энергетикой!

Камиль замер с ложкой, застывшей на полпути ко рту. Дымящееся нечто на ней медленно стекало обратно в чашку. На его лице в режиме реального времени проигрывалась внутренняя борьба: желание саркастически разнести в пух и прах и идею пророщенной гречки, и концепцию «снятия блоков», и столкновение с непонятным ему искусством против странного, почти гипнотического обаяния Светланиного напора. За месяц я успела заметить, что ее лучистый, не знающий преград энтузиазм был для него чем-то вроде солнечного света для вампира — болезненным, ослепляющим, но от которого он, к своему явному ужасу, не мог полностью отвернуться.

— Йога, — произнес он наконец, голосом, в котором звучала тысяча лет страданий. — Ты хочешь, чтобы я скручивался в немыслимые позы под бой барабанов и призывы «отпустить кундалини»? Это жестоко даже по меркам моей вечной службы.

— Ой, перестань! — Света махнула рукой, словно отмахиваясь от досадного комарика. — Твоя энергия застыла в формальдегите сарказма! Ей нужно движение, поток! А выставка... — ее глаза загорелись, — там будут полотна, где цвет кричит, а форма стонет! Это же прямо про тебя! Твой внутренний мир, выплеснутый на холст!

Камиль медленно поставил чашку. Он взглянул на меня, и в его глазах я прочитала немой вопрос: «Это вообще лечится? И если да, то как?»

Ой, жалобщик! За этот месяц эта парочка довольно тесно спелась. Не даром же он свой тенор практикует, переживая, что ей нравятся оперные певцы!

— Я подумаю, — сказал он наконец, что для него было эквивалентом восторженного согласия. — При условии, что после этого «потока» мне будет позволено три часа провести в полной тишине.

— Конечно! — Света просияла еще ярче, приняв это за победу. Она повернулась ко мне, и ее сияние на миг померкло, сменившись на театральную озабоченность. — Варенька, а тебя я, честно, спасать пришла.

— Спасать? От чего? — я подняла бровь, уже чувствуя подвох.

— От него! — она тайком указала большим пальцем на Камиля, который с интересом изучал листок с билетом, держа его двумя пальцами, будто пробирку с опасной культурой. — Вы тут друг друга доедаете! Вечный сарказм против вечного порядка! Это токсично! Мне даже Максим говорил...

Я насторожилась. «Максим говорил»? Когда они вообще успели общаться?

— Что говорил Максим? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Что ты выглядишь... немного измотанной. Милой, конечно, но измотанной, — Света положила руку мне на плечо. — И что тебе нужна перезагрузка. Поэтому я все организовала!

Организовала. От этого слова у меня похолодело внутри.

— Что ты организовала, Свет?

— Кино! — выпалила она, сияя, как дирижабль, выполнивший сложный маневр. — Сегодня вечером. Новый фильм того режиссера, который тебе нравится. Романтическая драма, но не приторная! Я купила два билета!

Облегчение, сладкое и короткое, сменилось новой волной подозрений.

— Два билета. И... с кем я иду? С тобой?

— Со мной? Нет, что ты! — Света сделала глаза еще круглее. — Мне же с Камилем на выставку и йогу! Я тебяспасаю, помнишь? Поэтому я попросила Максима сводить тебя.

В воздухе повисла тишина. Даже Камиль оторвался от изучения билета и уставился на Свету с тем же выражением, с каким, вероятно, смотрел на изобретение динамита: «Гениально. И чудовищно».

— Ты...попросилаМаксима? — я прошептала. — Свести меня в кино? Как... как будто мы первоклассники, а ты — наша общая подруга-сводница?

— Ну да! — Света, похоже, совершенно не чувствовала накала атмосферы. — Он же симпатичный! И серьезный! И он проявил к тебе участие! В отличие от некоторых, — она снова кивнула в сторону Камиля, — кто только и делает, что портит твою жизнь и треплет нервы. Максим тебя на твердую землю вернет!

Я закрыла глаза. Мне хотелось завыть. Или засмеяться. Или спрятаться обратно в постель и не вылезать оттуда до следующего тысячелетия.

— Он согласился? — спросил Камиль с неподдельным, почти клиническим интересом. Его взгляд скользнул с моего пылающего лица на сияющее лицо Светы. — Страж порядка добровольно принял миссию по реабилитации хозяйки через механизм коллективного просмотра движущихся картинок? Интригующе. Надеюсь, он понимает, что это может быть расценено как выход за рамки служебных обязанностей.

— Конечно, согласился! — Света выпалила. — Сначала, правда, долго молчал в трубку. Потом спросил: «Это та самая гражданка Исаева, у которой в шкафу джинн живет?» Я сказала: «Да, но она очень милая!» А потом он сказал: «Хорошо. Только пусть джинн не приходит». — Она закончила свою речь и посмотрела на нас ожидающе, будто только что объявила о плане по спасению мира.

Камиль фыркнул, но в его фырканье прозвучала тень уважения.

— Разумная предосторожность. Последний раз, когда я оказался в темном помещении с массой людей, это был храм во время мистерий Дионисия. Закончилось... впечатляюще. И влажно.

Я игнорировала его. Мой мозг лихорадочно перерабатывал информацию. Максим. Кино. Свидание? Не свидание? Свидание, организованное моей подругой из лучших побуждений, с участковым, который видел, как я прятала джинна в шкафу, и которому пришлось стоять в паркетном желе. Это был либо самый неловкий сценарий в истории, либо странный шанс на что-то нормальное.

Ой, да ладно тебе Варька! Он же тебе еще тогда понравился! Интересно, а он хорошо целуется?

Так! Стоп!

— Он... сам позвонит? — неуверенно спросила я.

— Да нет, зачем! Все уже решено! — Света всучила мне один из ярких листков. Это был билет на сеанс в семь вечера. — Он встретит тебя у кинотеатра в шесть пятьдесят. И постарайся не упоминать о сверхъестественном. Хотя, — она задумалась, — может, это и будет ваша особая тема для разговоров. Трагедия сближает!

С этими словами она схватила за руку все еще размышляющего Камиля.

— Ну, мы пошли! Гречку оставим тебе на пробу, Варь! Не кисни тут одна! А ты, — она ткнула пальцем в Камиля, — готовься к катарсису через искусство и позу «собаки мордой вниз»!

И они ушли. Камиль, бросивший на меня на прощанье взгляд, полный немого отчаяния и любопытства («Интересно, сколько продержится человеческая психика на динамической йоге?»), и Света, тащившая его за собой, как яркий буксир.

Дверь закрылась. В квартире воцарилась странная, звенящая тишина опустевшего цирка после представления. На столе дымилась чашка Камиля с неопознанной субстанцией, пахла пророщенная гречка из корзины, а в моей руке был билет в кино. На свидание, которое мне устроили.

Я медленно опустилась на стул. Похоже, моя «спасенная» от джинна жизнь обещала быть не менее насыщенной событиями. Только теперь в роли источника хаоса выступала не сверхъестественная сущность, а лучшая подруга с обостренным чувством прекрасного и тягой к социальной инженерии.

И знаете что? Впервые за этот месяц мне стало по-настоящему интересно, чем же закончится этот день.