Максим

Провалиться сквозь пол — это, знаете ли, довольно унизительное переживание. Не метафорически, а прямо вот так, когда под ногами внезапно исчезает привычная твердь, а вместо нее появляется холодная, вязкая упругость, точь-в-точь заливной холодец. И ты стоишь в этом паркетном желе по щиколотку, как болван, в полицейской форме и с блокнотом в руках.

Я, Максим Викторович Ковалев, тринадцать пять лет от роду, из них пятнадцать провел на службе. Видал разные вещи. Алкашей в голом виде, приковавших себя наручниками к радиаторам. Бабулек, выливавших рассол с балкона. Студентов, решивших проверить, поместится ли маршрутка в лифт (не поместилась). Но чтобы пол… Твердый, лакированный, скрипучий паркет… превращался в желе…

Я выдернул ногу. Ботинок вышел с приглушенным, противным «чмоком». Паркет тут же сомкнулся, снова став идеально ровным и твердым, будто ничего и не было. Только холодная липкость на коже через носок напоминала, что было. Рядом подруга гражданки Исаевой, Светлана, проделала то же самое, но с полным восторгом на лице.

— Вау! Это была квантовая телепортация? Или материализация мыслей? Я чувствовала, как мои чакры резонируют с деревом!

Я посмотрел на нее, как на сумасшедшую, потом на хозяйку квартиры, Варвару. Она стояла, прижав ладони к вискам, с выражением человека, который только что понял, что его жизнь превратилась в сюрреалистическую комедию, и режиссер у нее полный садист.

А потом я посмотрел на него. «Гражданина». «Джинна». Камиля. Он сидел в кресле, развалившись, с чашкой кофе в руке, и наблюдал за нами с видом усталого лектора, демонстрирующего простейший физический опыт особо туповатым студентам.

— Все, — тихо сказала Варвара. — Все. Я сдаюсь. Максим Викторович, вы все видите. Что мне делать?

Что делать? Да если бы я знал! В голове пульсировала пустота. В академии МВД с джиннами общаться не учили. Учили обезвреживать, вести дознание, оформлять бумаги. Учили работать с психами, маньяками, мошенниками. Про джиннов лекций не читали. Статьи такой в УК нет.

Я медленно закрыл блокнот. В голове стучала одна-единственная мысль, выжженная годами бюрократии: «Документировать. Надо документировать. Даже если это бред. Особенно если это бред».

— Гражданин… Камиль, — начал я, и голос мой прозвучал подозрительно спокойно даже для меня самого. — Вы только что… превратили паркет в желе?

Он отхлебнул кофе.

— Ненадолго. Исключительно в демонстрационных целях. Ненадежные вы, люди. Вам обязательно надо ткнуть носом. В прямом смысле. — Он кивнул в сторону пола.

Светлана ахнула.

— Так ты правда джинн? Настоящий? Из шкатулки? — Она подлетела к нему, чуть ли не нависла. — А сколько тебе лет? А ты видел пирамиды? А … Атлантиду? А можно тебя потрогать?

Он отклонился назад, в его вечно недовольных глазах мелькнуло что-то вроде паники дикого зверя, на которого несется с объятиями очень шумный и яркий ребенок.

— Отойди, тварь солнечная, — буркнул он беззлобно.

— Ой, он такой милый! — Светлана обернулась к Варе. — Варенька, ты представляешь? У тебя живет исторический артефакт! Одушевленный!

— Он не живет! — взвизгнула Варвара. —Он портит мне пол! И он… он…

— И он не покинет место… то есть квартиру, пока вы не сформулируете три искренних желания, — ровно закончил я за неё, мысленно листая свои же утренние записи. В голове, вопреки всем законам физики и здравомыслия, складывалась абсолютно бредовая, но безупречно логичная схема. — И вы, гражданин Камиль, подтверждаете свою способность данные желания исполнить. Любой сложности и направленности.

— В рамках разумного, — поправил он, ставя чашку.

Мой взгляд упал на пустой планшет в руке. Синими чернилами было выведено: «Исаева В.М. Заявление о проникновении. Гр-н представляется джинном…» Дальше следовали мои утренние выводы о психическом нездоровье задержанного. Теперь эти строчки смотрели на меня немым, идиотским укором.

В голове застучало. Тупо, настойчиво. Я медленно сунул планшет в портфель. Кнопка застегнулась с тихим, деловым щелчком. Этот звук, знакомый до боли, на секунду вернул ощущение контроля. Потом оно снова уплыло.

— Есть… у кого закурить? — спросил я. Голос вышел хриплым, чужим.

Варвара и Светлана синхронно покачали головами. Варя — с растерянной жалостью, Света — с сожалением, будто я только что попросил ключ от машины времени, а у неё его не оказалось.

— Я пять лет как бросил, — пробормотал я, больше себе, чем им. — Но сейчас… надо.

Камиль, не меняя выражения лица, щёлкнул пальцами. Лёгкий, почти невесомый щелчок.

Между моих губ появилось что-то плотное, гладкое и ароматное. Я машинально вынул изо рта толстую, идеально скрученную сигару. «Cohiba». Настоящую. Теплую, будто её только что вынули из хьюмидора где-нибудь в кабинете, куда мне по должности не заглянуть.

— Спасибо, — буркнул я, голос прозвучал сипло. — Я… на балконе. Побуду.

Развернулся и шагнул к выходу. Ноги несли меня сами, обходя мебель в квартире, где я был всего второй раз в жизни. Я толкнул балконную дверь, вышел на холодный, продуваемый всеми ветрами пятачок девятиэтажки.

Дверь закрылась за мной, приглушив голоса внутри. Остался только шум города внизу, далекий, как морской прибой. Я прислонился спиной к холодному стеклу, зажмурился.

В ушах всё ещё звенело. «Джинн. Желания. Желе из паркета».

Я поднес сигару к лицу, вдохнул дорогой, терпкий запах с нотками кожи и дерева. Потом зажигалкой из кармана, которую всегда носил с собой по привычке, раскурил её. Процесс занял время. Пальцы не слушались, пламя прыгало. Наконец, конец сигары заалел, и я затянулся. Густой, обволакивающий дым ударил в лёгкие, закружил голову. Пять лет чистоты пошли прахом за пять секунд.

И черт с ним.

Я затянулся снова, глубоко, до хрипа, глядя на серые крыши соседних домов. Мысли, наконец, отхлынули, уступив место простой потребности в никотиновом наркозе. Мне бы сейчас не здесь быть. Мне бы в психиатрический диспансер. На обследование. Лежать под капельницей, слушать, как психотерапевт мягким голосом спрашивает: «Максим Викторович, а часто вам кажется, что пол под ногами становится желе?» И я бы честно отвечал: «Да, доктор, один раз. И там еще был джинн в дорогой рубашке». Мне бы там нервы подлечили. И психику. Потому что альтернатива… Альтернатива была вот она, за стеклянной дверью. Женщина, которая мне с первой минуты почему-то дико понравилась. Её гиперактивная подруга-хиппи. И бессмертное мифологическое существо, которого просто не могло существовать.

Я усмехнулся. Дым вырвался клубком в воздух и тут же расползся. Усмешка получилась кривой и горькой. Пятнадцать лет службы. Пятнадцать лет я разбирал людские драмы, ссоры, глупости. Верил в факты и логику. А в итоге оказался на балконе у симпатичной дизайнерши, докуривая сигару, наколдованную джинном, и размышляя о том, не пора ли самому записаться на приём к врачу.

За дверью послышались голоса. Повышенные, эмоциональные. Светлана что-то выспрашивала, Варвара пыталась её утихомирить, а басовитый голос Камиля вставлял свои язвительные реплики. Слов я не разбирал, но тон был понятен: обычный бытовой раздрай, усугублённый присутствием сверхъестественного элемента.

И вдруг стало дико, до слез и боли в ребрах, смешно. Я прислонился лбом к холодному стеклу, и плечи затряслись от беззвучного хохота. Картина маслом: участковый, прячущийся на балконе от философствующего джинна и двух женщин, одна из которых, кажется, начала мне нравиться. А ведь я думал, разберусь с твоим психом и в кино позову. А может все таки позвать? Нет, я явно не о том сейчас думаю!

Кончив сигару, я тщательно раздавил её о железное ограждение балкона, спрятал окурок в карман по давно забытой привычке. Потом глубоко вдохнул и, потянув ручку двери, шагнул обратно в квартиру. Трое обитателей комнаты замолчали, повернувшись ко мне.

— Ну что, — сказал я, и голос мой наконец обрёл привычную, уставшую ровность. — Давайте по порядку. Гражданин Камиль, вы утверждаете, что не можете покинуть квартиру Варвары Михайловны, пока она не загадает три желания. Так?

Камиль оценивающе посмотрел на меня, потом кивнул.

— Верно.

— Варвара Михайловна, так в чем проблема? Просто загадайте три желания, и гражданин Камиль будет свободен от вас, а вы от него.

— Но я не могу их придумать! — Варвара развела руками, и в ее голосе впервые зазвучало отчаяние. — У меня и так все есть!

— Видишь? — Камиль повернулся ко мне, и в его взгляде читалось злорадное торжество. Он говорил так, будто мы с ним были заодно в каком-то секретном мужском клубе. — Проблема не во мне. Проблема в ее патологической, клинической удовлетворенности. Это же ненормально!

— А если она... так никогда и не загадает? — спросил я, с трудом подбирая слова под его насмешливым взглядом.

Камиль тяжело вздохнул, всем видом изображая мученика, обреченного на вечные страдания.

— Тогда я ваш, господа, до скончания ее дней. — Он мрачно улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — Со спонтанными материализациями сусликов в момент ее раздражения.

— Сусликов? — я не удержался и переспросил, чувствуя, как картина мира окончательно съезжает в какой-то сюрреалистичный мультфильм.

— Длинная и унизительная история, — отмахнулась Варвара, проводя рукой по лицу. — Не спрашивайте. Лучше вообще не думайте об этом.

Светлана, тем временем, уже успела налить себе чай и устроилась в кресле, поджав ноги, с видом зрительницы в первом ряду на самом увлекательном шоу сезона.

— Я знаю! — воскликнула она, хлопнув в ладоши так, что все вздрогнули. — Давайте поможем Варе захотеть! Мы же ее друзья! Команда! Максим Викторович, — она устремила на меня полный ожидания взгляд, — вы мужчина, взрослый, солидный. Вы-то должны знать, чего на самом деле хотят женщины!

Я почувствовал, как жар медленно, но верно поднимается от ворота рубашки к самым корням волос. Варвара, поймав мой взгляд, тоже густо покраснела и уставилась в свой чай, будто надеясь в нем утонуть. Только Камиль коротко, презрительно и очень громко фыркнул.

— Браво! — провозгласил он, саркастически похлопав себя по колену. — Отличная идея. Коллективный мозговой штурм. Тысячи лет философии, искусства и науки, и вершина человеческой мысли — это собрать комитет, чтобы решить, чего хочет одна конкретная особа. Я предвкушаю провал. Он будет грандиозным.

— Камиль, заткнись, — сказала Варвара беззлобно. Потом она обернулась к нам со Светкой. В ее глазах читалась решимость, смешанная с безвыходностью. И во мне что-то сладко и тревожно ёкнуло. — Ладно. Давайте. Вываливайте сюда ваши блестящие варианты. С чего начнем?

Через пятнадцать минут блокнот пестрел вариантами. Светлана предложила пожелать вселенской гармонии и мира во всем мире! Камиль заметил, что придется слегка подредактировать сознание всего человечества. Возможно, с побочными эффектами в виде всеобщей любви к брюссельской капусте. Варвара отказалась.

Тогда Светлана предложила пожелать встретить свою вторую половинку! Истинную любовь!

Варвара отвела взгляд куда-то в сторону окна. Я случайно поймал её быстрый, смущённый взгляд и тут же уткнулся в корешок своего блокнота, делая вид, что обнаружил там невиданной важности типографский брак.

— У меня и так все в порядке с личной жизнью, — сдавленно сказала она. — Вернее, она меня полностью устраивает. Свобода, независимость…

— Одиночество, — мрачно закончил Камиль. — Я видел это миллион раз. Потом в сорок лет — паника, и желание «хочу ребенка немедленно», а потом — «ой, он плачет, сделайте так, чтобы он стал самостоятельным и немедленно съехал». Люди не знают, чего хотят.

— А ты знаешь? — огрызнулась Варвара.

— Я знаю, чего я хочу. Покоя. Но, увы, это не считается желанием хозяина, — он отхлебнул кофе, и в этом жесте была вся четырехтысячелетняя скорбь.

Я, чувствуя, что нужно срочно вернуть разговор в материальную плоскость, неуверенно предложил:

— Может, новая машина? Квартира побольше?

Варвара покачала головой.

— Машина мне не нужна, пробки. Квартира… эта моя, она моя. Я ее обустраивала годами. Зачем мне другая?

Камиль кивнул в мою сторону с почти одобрительным взглядом, будто констатируя: «Ну, хотя бы попытался». Мы сидели в тягостной тишине, которую нарушал только слишком громкий, навязчивый запах ромашек из букета на столе. Он пах ненормально, как и всё вокруг.

И тут в дверь позвонили. Все вздрогнули. Все, кроме Камиля.

— Наверное, соседи, — сказал он с мрачным удовлетворением. — Снизу стучали по батарее. Думаю, их смутил кратковременный эффект зыбкого пола. Или философствующий кот. Или оба фактора сразу.

Варвара посмотрела на меня с такой мольбой и отчаянной надеждой, что я, человек в форме, каким-то чудом знаю, что делать. Отказать я не смог. Встал, автоматически поправил китель и пошел открывать дверь.

На пороге стоял Сергей Озерской, сосед этажом ниже. Его досье в моей памяти открылось мгновенно: папка с заявлениями о шуме, пьяных дебошах и битых бутылках. Сейчас его лицо было красно не от алкоголя, а от чистого, праведного возмущения.

— Ага-а! Полиция уже тут! — выдохнул он на меня перегаром. — Ну и шо это было, а?! У нас тут полчаса назад тряслось всё! Люстра качалась, как в шторм! А из квартиры Исаевой орал кто-то… не по-русски! И кот мой, Марсик, теперь на балконе сидит, на стену смотрит и орет, что «экзистенция бессмысленна»! Это что за беспредел?! Она тут секту какую организовала, что ли?!

За его спиной маячила любопытная, как сыр в мышеловке, физиономия Лидии Петровны.

Я глубоко, всем нутром, вздохнул. Это был мой район. Моя работа. Мой, мать его, личный, персональный абсурд.

— Гражданин Озерской, всё в порядке. Зайдите, пожалуйста, к себе. Ситуация под контролем.

— Не пойду я! Это что тут… — начал он, раздуваясь, но в этот момент из-за моей спины в проём двери, словно солнечный зайчик в подворотне, проскользнула Светлана с сияющей, готовой осчастливить всех и вся улыбкой.

— О, соседи! Здравствуйте! Простите за беспокойство! У Вари просто… гость из очень дальней страны! Очень эмоциональный, творческая личность! Мы всё сейчас успокоим, обещаю!

Сергей, перевел взгляд за моё плечо, вглубь прихожей. Там, не вставая с кресла, сидел Камиль. Он просто поднял свою фарфоровую чашку в нашем направлении. Небрежный, ироничный жест, полный такого немыслимого для нашей хрущёвки аристократического высокомерия, что Сергей физически сдулся. Дорогая рубашка, холодный, уставший от мира взгляд — это явно не был его контингент.

— Заграничный… — неуверенно пробурчал он, отступая на шаг. — Ну, чтоб тихо было. А то я… я ещё позвоню!

— В полицию? — уточнил я сухо, указав большим пальцем на свой китель. — Она уже здесь.

Он что-то невнятно пробормотал, развернулся и поплёкся к себе, уводя за собой разочарованную, недополучившую зрелища Лидию Петровну.

Я закрыл дверь. Повернул оба замка с таким чувством, будто запечатываю портал в ад. Опустошение накатывало тяжёлой, густой волной. Я отчётливо понял, что моя служебная записка по этому делу станет легендой отдела. Её будут тайно читать в курилке, а потом смотреть на меня с жалостью и страхом. А после определённо отправят на медицинское освидетельствование.

Мысли об этом приобрели кристальную ясность, когда в коридоре вдруг зашипел, заворчал и заскрежетал старый чугунный радиатор. Он выстукивал морзянкой чётко, с интервалами: «Т-А-К… С-К-У-Ч-Н-О…».

Камиль бросил на батарею взгляд, от которого могла бы рассыпаться в пыль целая цивилизация. Шипение прекратилось, будто его и не было.

Да. Определённо отправят. И, чёрт побери, они будут правы.