В дверь позвонили.

Я отложила нож, которым нарезала грибы, вытерла руки о фартук и пошла открывать. На пороге стоял Максим. В одной руке он держал два белых пакета из «Пятёрочки», в другом букет каких-то несуразных, но милых астр. Такие обычно продаются перед входом на станции метро.

— Привет, — сказал он.

Он шагнул внутрь, наклонился и поцеловал меня. Жадно, со вкусом, с чувством. У меня даже подкосились колени.

— Привет, — выдохнула я, стоило ему отстраниться.

Максим закрыл дверь ногой, скинул пакеты на пол и начал стягивать ботинки, одной рукой прижимая меня к себе. Ммм... Точно соскучился! Значит, снова ляжем спать поздно.

— Чем пахнет? — спросил он, уткнувшись носом в мои волосы.

— Картофельная запеканка, — ответила я, улыбаясь. — С грибами и курицей.

— О, — он одобрительно кивнул. — Это хорошо. Я голодный как твой соседский кот, когда ему перестали транслировать философию.

Я рассмеялась. Кот, кстати, после истории с лекарством и больницей почему-то замолчал. То ли Камиль перестал его «усиливать», то ли у пушистого философа наступила осенняя ремиссия. Мы не проверяли, не до того было.

Максим разулся, скинул куртку на вешалку и повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по кухне, по прихожей и… замер на полке в гостиной.

На шкатулке.

Она стояла там же, где и всегда. Но крышка была закрыта. И стояла оглушающая тишина.

Максим провёл рукой по коротко стриженным волосам. Я уже успела выучить, что этот жест означал, что он что-то обдумывает, взвешивает, прежде чем спросить.

— Не выходил? — спросил он, кивнув в сторону шкатулки.

Я отрицательно покачала головой.

— Ни разу. С той ночи в больнице… Я даже крышку пробовала открыть, но она не поддаётся. Как будто он заперся изнутри.

— Хреново, — констатировал Максим.

— Да.

Я вернулась на кухню, Максим пошёл за мной следом и сел на табурет у стола. Я снова взяла нож, продолжая нарезать грибы. Он смотрел, как я кладу кусочки шампиньонов в сковороду, где уже шипела нарезанная курица.

— Варь, — сказал он тихо.

— Ммм?

— Волнуешься за него?

Я замерла с лопаткой в руке. Шипение масла, запах лука и чеснока, который я добавила минуту назад, внезапно начал раздражать.

— Да. — призналась я. — Хотя знаю, что он… ну... он в итоге будет в порядке. Камиль столько всего пережил, что наша истерика для него как лёгкая простуда. Но раньше он даже когда со Светой ругался, просто уходил на балкон и саркастично комментировал прохожих. А тут…

— А тут ушел в себя, — закончил Максим,

Я кивнула.

Картофельная запеканка — штука простая. Всего то нужно выложить слоями картошкк, курицу, грибы, лук, залив все это смесью из сметаны с яйцом и немного сыра сверху. Я делала её часто, особенно когда хотелось чего-то уютного, сбивающего тревогу. Но сегодня процесс успокаивал меньше обычного.

Максим сидел молча и не мешал. Это вообще редкое качество — просто быть рядом, когда не нужно разговоров и утешений.

Я поставила запеканку в духовку, выставила таймер на сорок минут и вытерла руки о тряпку.

— Варь, — вдруг сказал он. — А у тебя краски есть?

Я удивлённо посмотрела на него.

— Какие краски?

— Да любые.

— Ну, есть, наверное, — я пожала плечами. — на полке в гостиной глянь, там Светкины коробки стоят. А тебе зачем?

Максим улыбнулся хитрой, мальчишеской улыбкой, которая совсем не вязалась с его усталым лицом.

— Кажется, я придумал, как выкурить нашего философа.

Я замерла.

— В смысле?

— А в прямом, — он встал, чмокнул меня в щеку и направился к выходу из кухни. — Ты пока за салат отвечай. А я развлекусь.

— Макс! — окликнула я, но он уже скрылся в гостиной.

Я пожала плечами и взялась за огурец. Эх, все мужчины как дети. Вечно у них какие-то тайны.

Минут через десять, когда я уже нарезала помидоры и заправляла салат оливковым маслом, из гостиной раздался крик Камиля, резко срывающийся на визг. А потом он разразился таким отборным матом, который заставил бы покраснеть даже грузчиков на оптовом рынке. Настоящий, русский, отборный мат!

Я выронила нож и вылетела из кухни.

Гостиная предстала моим глазам в несколько сюрреалистичном виде.

Посреди комнаты на ковре стояла шкатулка, которую теперь узнать можно было с трудом. Крышка и бока пестрели нелепыми, яркими розовыми цветочками. Кто-то явно без художественного образования, но с большим энтузиазмом, разукрасил её акрилом. Круглые серединки, лепестки-закорючки, кляксы и потеки. Кое-где розовый смешался с красным, где-то с синим, создавая абстрактные разводы, достойные кисти шимпанзе в приступе вдохновения.

Рядом со шкатулкой на ковре сидел пухлый, рыжеватый… хомяк. Он был неподвижен, только нос его нервно подрагивал, да маленькие лапки, казалось, сжимались в кулачки.

Из шкатулки вырывался густой, фиолетовый дым, пахнущий оскорбленным самолюбием и чем-то жженым.

— … твою … за ногу … в … розовый … я тебе … через четыре тысячи лет … — неслось из глубины артефакта.

А потом рядом со шкатулкой появился Камиль. С растрепанными волосами и глазами, полными такого бешенства, что я невольно отшатнулась. Он сжимал в руке тряпку, которой, судя по пятнам на пальцах, только что пытался оттереть розовое безобразие. На его идеальной рубашке красовался ярко-розовый отпечаток ладони.

Максима в комнате не было.

Я перевела взгляд на хомяка. На его круглых щеках, кажется, застыла улыбка. Человеческая. Чуть нагловатая. Такая... характерно участковая.

— Макс? — прошептала я.

Хомяк моргнул. И кивнул.

У меня подкосились колени. Я опустилась на диван, чувствуя, как мир снова, в который уже раз, съезжает в кювет.

— Он разрисовал мою шкатулку! — прошипел Камиль, сверкая глазами на грызуна. — Моя шкатулка… моя… — его голос дрогнул от непередаваемой боли, — …в розовых ромашках!

Хомяк на это только пожал пухлыми плечиками, всем своим видом демонстрируя, что Камиль сам виноват.

— Ты! — Камиль сделал шаг к нему, но хомяк ловко отпрыгнул и забился под кресло.

— Камиль, — я наконец обрела голос. Только звучал он тонко, на грани истерики. — Ты превратил Максима в хомяка?

— Он разрисовал мою шкатулку!

— Это я уже слышала! — рявкнула я, чувствуя, как терпение лопается. — Это не повод превращать моего парня в грызуна! Немедленно верни его обратно!

Камиль сверкнул глазами. Его грудь тяжело вздымалась, а пальцы сжимали тряпку так, что побелели костяшки пальцев. Секунду он сверлил меня взглядом, полным праведного возмущения, а потом перевел его на хомяка. Тот по прежнему сидел под креслом. С самым невинным видом на морде, на которое только способно пушистое создание.

— Камиль! — снова рявкнула я. — Верни его! Живо!

Джинн шумно выдохнул. Потом, с видом мученика, щелкнул пальцами.

Под креслом вспыхнул золотистый свет. Хомяк сначала моргнул, потом чихнул. И начал стремительно расти. Сначала вытянулось тело, потом его лапки превратились в руки, хвост исчез. Через секунду из-под кресла донеслось тяжелое дыхание. Затем раздался треск дерева. Кресло, потеряв устройчивость, не выдержало, накренилось и с глухим стуком завалилось набок, открывая взгляду Максима.

Он лежал на боку с красным от гнева лицом и взъерошенными волосами, и определенно был человеком. И, слава всем богам, одетый. А то с Камиля станется отомстить подобным образом.

Максим медленно сел, отряхивая штаны от несуществующей пыли, потер переносицу и уставился на Камиля.

— Другого варианта вытащить тебя из шкатулки, а с ней и из депрессии, я не видел, — сказал он спокойно. — Ты там еще неделю бы сидел, пока девочки тут себе нервы треплят.

— И что?! — Камиль скрестил руки на груди, всем видом изображая оскорбленную добродетель.

— А то, — Максим встал, поправил воротник и посмотрел на джинна в упор. — Ты лучше скажи, какого ляда ты в депрессию впадать надумал, а? Все ж вроде хорошо закончилось. Сережка идет на поправку, Варька героиня.

Камиль насупился.

— Не твое дело.

— Мое, — жестко сказал Максим и подошел к джинну почти вплотную. — Мы тут за тебя переживаем, пока ты... — он оглядел Камиля с головы до ног, — ...из себя обиженную непонятно на что добродетель изображаешь. Светка вон который день переживает, места себе не находит. А ты в шкатулку залез и молчишь, несчастный ты наш бессмертный. Непонятый всеми.

И тут Камиль взорвался. По-настоящему.

— Да что ты понимаешь, страж! — выкрикнул он, и его голос эхом разнесся по гостиной. — Я всего лишь вещь! Инструмент для исполнения чужих желаний! У вас у всех есть свобода! Вы можете делать, что хотите, жить, как хотите, любить, кого хотите! А я? . — Я даже не знаю, чего хочу! Или знаю, но не могу этого получить!

Он провел дрожащей рукой по лицу и замолчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.

— Я ведь, оказывается, и человеком стать могу. Снова, — продолжил он тише, почти шепотом. — Варвара доказала, что ее желание, которое направлено не на нее, а на счастье другого, работает. А значит и для меня хозяева могли загадать. Чтобы я стал человеком. — Он поднял глаза на меня, и в них была такая тоска, что у меня сердце разрывалось. — Вот только кто мне ее даст, а? Ты же не захочешь и второе желание на другого тратить.

Сначала я просто не поняла, что он сказал. Слова долетали до меня, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. «Ты же не захочешь». Что значит «не захочешь»? Он что... он что, серьезно?

А потом до меня дошло.

И меня накрыло.

Я стояла посреди гостиной, смотрела на Камиля, и впервые в жизни захотела купить ружье! Чтобы пристрелить этого... я даже не знала, как его назвать!

— Ты... — мой голос сорвался. — Ты правда так думаешь?

Камиль поднял бровь. Этим своим вечным, саркастичным жестом, который обычно выводил меня из себя. Но сейчас я не злилась. Я была в ярости.

— Ну ты и козел!

— Варвара...

— Нет, ты ответь! — я шагнула к нему, и он, не ожидая такого напора, отступил на полшага. — Ты сейчас серьёзно? После всего, что было? После того, как мы два месяца жили в одной квартире, пили вместе кофе, ругались, мирились, я терпела твоё пение по утрам... — голос дрожал, но я не могла остановиться. — Ты думаешь, я пожалею для тебя желание?

— Все так поступали, — тихо сказал он.

— А я не все! — я почти кричала, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что соседи уже, наверное, прикладывают ухо к стене. Но мне было плевать. — Ты действительно меня считаешь...? Боже! Я, по-твоему, что, только и думала: «О, нет, только не моё желание, я его для чего-то более важного приберегу»?

— Варвара...

— Да что «Варвара»?! — я уже не кричала, я орала. Где-то за спиной Максим кашлянул, но я даже не обернулась. — Типичный мужик! Сам все за меня решил, сам обиделся! Сам в депрессию впал! И даже меня не спросил! Нет, ты мне скажи, у тебя что, языка нет?

Камиль молчал. Его лицо могло конкурировать с побелкой, губы были сжаты в тонкую линию, но в глазах... в глазах была растерянность. И стыд. От этого лишь сильнее хотелось звездануть лопатой промеж глаз.

— Ты обидел меня, — сказала я уже тише, чувствуя, как ярость медленно отступает, оставляя после себя горькое, противное послевкусие. — Очень обидел. Тем, что усомнился во мне и что подумал... что я могу быть такой.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала.

— Мы лето прожили вместе. Я твои утренние арии в душе терпела. И ты смеешь думать, что я не захочу сделать тебя человеком?

В комнате стало тихо. Очень тихо. Даже часы, кажется, перестали тикать.

Камиль стоял, опустив плечи, и смотрел куда-то в пол.

— Я не... — начал он и запнулся. — Я не думал, что... что ты... — он поднял на меня глаза. В них больше не было сарказма. Был просто растерянный человек, который не знал, как попросить о помощи.

— Ты не подумал, что я тебя люблю? — тихо спросила я. — Как друга или как брата.

Он молчал.

— Дурак ты, Камиль, — сказала я, шагнула к нему ближе и обняла. Его руки всё же обвили мою спину, и он выдохнул.

— Прости, — прошептал он куда-то мне в макушку. — Я... не привык, чтобы кто-то... чтобы меня...

— Знаю, — я отстранилась, посмотрела ему в глаза. — Но пора привыкать.

За моей спиной кашлянул Максим. Мы с Камилем одновременно повернулись к нему. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, с улыбкой, которая была одновременно и счастливой, и немного злой.

— Вы тут много-то не обнимайтесь! Это моя девушка, а у тебя своя имеется.

Камиль хмыкнул. Впервые за эту долгую, тяжёлую неделю.

— Хорошо, страж.

Он отстранился, и я увидела, как его лицо медленно меняется. Сарказм, который служил ему броней, сползал, обнажая уязвимость. А с ней и надежду.

— Ну что, готов вновь стать человеком? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Есть у меня идея, как правильно загадать.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом закрыл глаза и выдохнул.

— Давно готов, — сказал он тихо.