Максим был бледный, с бешеными глазами, в которых плескался еще не остывший страх. Камиль стоял, напряженный, как струна, с лицом, застывшим в той пугающей маске, которую я видела лишь раз, когда он говорил о своем бессилии перед чужим желанием.

— Выйдем, — сказала я им. — В коридор. Пожалуйста.

Мой голос прозвучал ровнее, чем я себя чувствовала. Где-то за спиной, у кровати, сидел несчастный отец, вцепившись в руку сына, и не поднимал головы. Ему было не до нас. Ему было до Сережи, до каждого его вздоха, до каждого писка монитора.

Максим шагнул ко мне, но я покачала головой и вышла первой.

Коридор больницы был пуст в этот час. Только дежурная медсестра в конце, склонившаяся над журналом, только тусклый свет ночников под потолком, только запах лекарств и тишина. Тишина, в которой так громко звучали шаги.

Я отошла подальше от палаты, к высокому окну в торце. За ним горела огнями ночная Москва, шумели машины и жизнь. Такая далекая сейчас, будто я смотрю на нее с другого берега.

Максим догнал меня первым. Не сказал ни слова. Просто схватил в охапку, прижал к себе так сильно, что затрещали ребра, и замер. Я чувствовала, как колотится его сердце где-то у самого моего уха, как вздымается грудь, как дрожат руки, сжимающие мою спину.

— Ты в порядке? — спросил он в мои волосы. Глухо, сдавленно, будто боялся услышать ответ.

Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая такой знакомый, такой родной запах, дарящий ощущение безопасности.

— Да, — выдохнула я. — Всё хорошо.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Его взгляд скользнул по моему лицу, по синяку, который, наверное, уже проступил на запястье, по спутанным волосам. Потом он снова притянул меня к себе и поцеловал.

Жестко, почти больно, с таким отчаянием, будто я только что вернулась с того света. Я отвечала, чувствуя, как дрожат его губы, как пальцы впиваются в мою спину, не желая отпускать.

Сбоку донеслось деликатное покашливание. Камиль стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону с видом человека, который готов провалиться сквозь землю, но не может, потому что его магия вдруг отказала от смущения.

— Я, конечно, всё понимаю, — пробормотал он, не глядя на нас. — Радость от воссоединения, эндорфины, адреналин. Но у нас, возможно, есть более насущные проблемы, чем демонстрация ваших чувств.

Я отстранилась первой. Максим не отпустил. Просто перехватил мою ладонь, сжал, будто боялся, что я исчезну.

— Варь, — голос его сел. — Что здесь происходит? Кто этот мужчина? Зачем он...

— Потом, — перебила я, погладив его пальцы. — Сначала выслушайте оба.

Я рассказала всё. Про мужчину, про его сына, про четыре года борьбы, про безнадежность. Про то, как увидел в интернете Светкино видео. Про то, как он меня похитил, потому что не видел другого выхода.

Камиль слушал, не перебивая. Его лицо медленно менялось, уступая место той тяжелой, древней усталости, которую я научилась читать в нем за эти два месяца.

— Он хочет, чтобы ты пожелала исцеления его сыну, — резюмировал Камиль, когда я закончила.

— Да.

— Ты не можешь.

— Знаю.

— Даже если бы ты очень захотела, это желание не для себя. Оно для другого. Магия не сработает. Я уже объяснял.

— Знаю, — повторила я. — Но если бы ненадоло сделать его твоим хозяином? Знаю, звучит ужасно, меня саму коробит от этих слов, но... Он бы сам загадал желание. Это возможно?

Камиль посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Нет, — сказал он. — Контракт не передается, как эстафетная палочка. Я привязан к тебе, Варвара. Пока ты жива и пока не исполнены твои желания — я твой. Сменить хозяина можно только в двух случаях.

— В каких? — спросил Максим.

— Если хозяин умрет, — жестко сказал Камиль. — Или если желания будут исполнены. Других вариантов нет.

— То есть... — я сглотнула, — никак?

— Никак, — Камиль развел руками. — Убивать тебя никто не будет, это точно. Даже в своем отчаянии этот человек не переступил черту. Он не преступник в классическом смысле. Он просто... отец, который схватился за соломинку.

— Но это не значит, что можно опустить руки, — сказала я упрямо.

— Варвара...

— Я знаю, что ты скажешь. Что правила не изменятся от того, как сильно я этого хочу. Что магия не терпит фальши. Что желание должно быть искренним и эгоистичным. Но посмотри на него, Камиль! — я кивнула в сторону палаты. — Он готов на всё. Абсолютно на всё. И если есть хоть один шанс, хоть маленькая лазейка...

— Нет лазейки, — отрезал Камиль. — Я знаю эти правила лучше, чем ты — свои эскизы. Они не меняются. И не прощают ошибок.

— А если попробовать? — тихо спросил Максим.

Камиль повернулся к нему.

— Что значит «попробовать»?

— Ну, — Максим почесал затылок, формулируя мысль, — Мы просто попробуем. Хуже-то не будет.

— Будет, — Камиль поморщился. — Если я попытаюсь исполнить желание, которое не соответствует правилам, может случиться всё что угодно. От банального "ничего не произойдет" до... — он запнулся.

— До чего? — спросила я.

— До катастрофы, — неохотно признал он. — Магия, направленная не туда, взрывается. Буквально. Я видел такое. Один хозяин пожелал счастья всем людям сразу. Искренне, между прочим. От всей души. Альтруист, мать его. Закончилось... В общем, этот город археологи пока еще не откопали.

Я моргнула.

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно, — Камиль вздохнул. — С тех пор я зарекся исполнять желания, направленные на всеобщее благо. Себе дороже.

Мы замолчали. Я смотрела в окно на ночную Москву, на огни, на бесконечный поток машин, и думала о Сереже. О том, что его отец только что похитил незнакомую женщину, чтобы ее джинн спас ему жизнь.

— Давайте хотя бы попробуем, — сказала я наконец.

— А если не получится? — спросил Максим.

— Тогда будем думать дальше, — я посмотрела на Камиля. — Ты с нами?

Он молчал долго. Так долго, что я уже решила — нет, не пойдет, устал, не хочет, боится.

— Ладно, — сказал он наконец. — Попробуем. Но я ничего не обещаю.

— А мы и не просим, — я взяла Максима за руку и шагнула обратно к палате.

Камиль вздохнул. Тяжело, обреченно, с той самой интонацией, с которой когда-то соглашался идти на Светины мастер-классы. Но пошел за нами.

Я шла по больничному коридору, и каждый шаг давался мне так, будто я переставляла ноги по битому стеклу. Максим сжимал мою ладонь, Камиль молча следовал за нами, а в голове стучала одна-единственная, неотвязная мысль: «Только бы не разочаровать его. Только бы не стать в его глазах той самой».

Той, кто могла, но не захотела. Той, у кого была власть спасти ребенка, но она пожалела желание для себя. Той самой тварью, которая смотрит на чужое горе и отворачивается, потому что ей неудобно, страшно или просто лень.

Я вспомнила его глаза, когда он сказал: «Ты жестокая женщина». Не злые. Обиженные. Раздавленные. Как будто я лично отняла у него последнюю надежду. И ведь он был прав. Со своей колокольни, со своей болью, он был абсолютно прав. Потому что какая разница, как работают правила магии, когда у твоего ребенка остались недели?

Я не хотела быть той, кто уходит и оставляет после себя только пустоту. Не хотела, чтобы он запомнил меня как холодную, расчетливую женщину, которая побоялась испачкать руки о чужое несчастье. Я хотела… я хотела быть той, кто помогает. Той, кто может. Той, кто не отворачивается.

Но как заставить себя желать того, что не рождено в твоем сердце?

Мы почти дошли до двери палаты, когда я остановилась. Максим обернулся, Камиль поднял бровь. А я стояла посреди больничного коридора, смотрела на табличку с номером палаты, за которой лежал умирающий мальчик, и вдруг…

А что если... обмануть магию? Что если пойти не от того, чего я хочу, а оттолкнутся от того, чего я не хочу?

Камиль говорил, что тот мужчина был альтруистом. Но магия не работает без эгоистичных целей. Значит, цели его прошлого хозяина были... более чем эгоистичными.

Что если я захочу не просто спасти Сережу? А захочу спасти всех. Я хочу быть той, кто создаст лекарство. Той, чье имя будут писать в учебниках. Той, на кого будут смотреть матери больных детей с надеждой, а не с отчаянием. Я хочу, чтобы мой портрет висел в институтах, а мои исследования спасали сотни, тысячи детей по всему миру. Я хочу, чтобы этот несчастный отец смотрел на меня и видел не «жестокую женщину», а человека, который сделал невозможное.

Это эгоистично?

Да.

Чудовищно эгоистично.

Я хочу быть героем. Не для кого-то. Для себя.

Искренне?

Я посмотрела на дверь палаты, за которой отец сжимал руку сына, и поняла — да. Я хочу этого всем своим существом. Я хочу не подвести. Я хочу не быть тварью. Я хочу смотреть в глаза этому человеку и не отводить взгляд.

— Камиль, — сказала я, не оборачиваясь. — Я загадываю желание.

Он замер. Я почувствовала, как воздух вокруг нас стал плотнее, тяжелее, будто сама реальность притихла, ожидая.

— Я хочу стать той, кто создала лекарство от этой болезни. — Мой голос звучал ровно, почти спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Тем, чье имя останется в истории. Тем, на кого будут молиться матери больных детей. Я хочу, чтобы мое имя знали. Чтобы меня помнили. Чтобы я не была тварью, которая прошла мимо. Я хочу, чтобы этот человек, — я кивнула в сторону палаты, — смотрел на меня и видел ту, кто спас его сына.

Я перевела дыхание. Голос дрогнул, но я договорила:

— Я хочу быть героем. Для себя. Потому что я не хочу разочаровывать. Не хочу быть той, кто могла, но не захотела. Не хочу смотреть в глаза отцу, который потерял надежду.

Тишина.

Максим сжимал мою руку так сильно, что, наверное, оставлял синяки. Камиль смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Удивление? Уважение? Или тот самый древний, усталый страх перед силой, которую он сам выпустил в мир?

— Это желание для себя, — сказал он тихо.

— Да.

— Оно эгоистичное. Очень.

— Знаю.

— Ты готова к последствиям?

Я посмотрела ему в глаза.

— А они будут?

Он усмехнулся. Криво, по-своему, с той самой интонацией, с которой когда-то соглашался идти на Светины мастер-классы.

— Всегда.

И щелкнул пальцами.

Ничего не произошло. Ни вспышки, ни грома, ни паркета, превратившегося в желе. Только легкое, едва уловимое движение воздуха, будто кто-то вздохнул. И странное, теплое чувство в груди. Как будто там, внутри, кто-то щелкнул выключателем, и зажегся свет.

Камиль покачнулся. Всего на секунду, но я заметила. Он оперся рукой о стену, провел ладонью по лицу, и на мгновение мне показалось, что он постарел.

— Готово, — сказал он хрипло. — Желание… принято и исполнено. Прошедшим временем.

— Что значит «прошедшим временем»? — не понял Максим.

Камиль не успел ответить.

В палату вошла медсестра. Та самая, пожилая, которая дежурила в конце коридора. Но сейчас ее глаза были не усталыми. Они горели.

— Вы родственники Сережи? — спросила она, глядя на нас.

— Нет, — сказала я, и голос мой прозвучал чужим. — Мы… просто знакомые.

— Тогда не мешайте персоналу! Александр Николаевич, — она толкнула дверь палаты, и говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что слова рассыплются, не долетев. — Только что пришло сообщение из института. Говорят, лекарство доставили. Частная лаборатория закончила все испытания. Через час для Сережи привезут препарат.

Она замолчала, потому что раздался глухой, сдавленный всхлип.

Я повернула голову.

Александр Николаевич смотрел на медсестру, потом на меня, потом снова на медсестру. Его губы дрожали.

— Что… — прошептал он. — Что вы сказали?

— Лекарство, Александр Николаевич, — медсестра подошла к нему, взяла за локоть, будто боялась, что он упадет. — Лекарство для Сережи. Через час будет здесь.

Он медленно сполз по косяку на пол и заплакал.

Не красиво, не сдержанно. По-настоящему. С рыданиями, с всхлипами, с беззвучным «спасибо», которое он шептал в пустоту, не зная кому.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается странное, тяжелое тепло. Что-то, для чего у меня не было названия.

Я повернулась к Камилю. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на отца. В его глазах не было сарказма. Не было даже той привычной, вселенской усталости. Было что-то вроде… удивления. Или, может быть, сожаления.

— Уже? — одними губами спросила я.

Он перевел взгляд на меня. Кивнул.

— Я его слегка… подкорректировал, — сказал он так тихо, что только я и Максим услышали. — Прошедшим временем.

— Что значит «подкорректировал»?

— Лекарство изобрели год назад. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было иронии. Только усталость. — Ты хотела стать той, кто создал лекарство, Варвара. Не тем, кто его придумал. Это разные вещи.

— Камиль…

— Ты теперь — главный спонсор лаборатории, которая его разработала. — он поднял руку, останавливая мои вопросы. — Не спрашивай, как. Магия не любит, когда ее объясняют. Скажи спасибо, что я не превратил тебя в пробирку.

Я смотрела на него, на отца, который всё еще сидел на полу и плакал, на медсестру, которая суетилась вокруг с телефоном, и чувствовала, как внутри закипает что-то новое.

Страх? Нет.

Ответственность.

Огромная, тяжелая, как этот больничный коридор, как эта ночь, как жизнь, которую я только что спасла.

— Что теперь будет? — спросил Максим. Он не отпускал мою руку. Кажется, не собирался отпускать вообще.

Камиль пожал плечами.

— Теперь у тебя осталось только два желания.

— Я не о том, — я покачала головой. — Я о нем. — Я кивнула на отца. — О том, что…

— О том, что ты изменила мир, — закончил за меня Камиль. — Не в одиночку, не полностью, не навсегда. Но ты изменила. И это…

Он запнулся. Посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Это дорогого стоит, Варвара. Не в смысле денег. В смысле последствий.

— Ты о чем?

— Надеюсь, ты готова к славе. Она, знаешь ли, не всегда приходит с цветами и аплодисментами. Иногда она приходит с завистью, с ненавистью, с вопросами, на которые ты не захочешь отвечать.

Я смотрела на него, на отца, на Сережину палату, и вдруг поняла, что он прав.

Но назад дороги не было.

— Варя, — Максим повернул меня к себе. — Ты в порядке?

Я посмотрела на свои руки. Обычные руки. В них не было ни скальпеля, ни пробирки, ни магической пыльцы. Только чуть дрожащие пальцы, которые несколько часов назад рисовали эскизы для музыкальной школы.

— Кажется, да, — сказала я. — Кажется, в порядке.

Из палаты донесся слабый, детский голос:

— Папа? Ты плачешь?

Александр Николаевич поднял голову. Его лицо было мокрым от слез, но глаза горели. Тем самым огнем, который я видела в машине. Только теперь это был не огонь отчаяния.

Огонь надежды.

— Сережа, — прошептал он, вставая с пола и бросаясь к кровати. — Сереженька, ты только держись. Скоро… скоро лекарство привезут. Ты поправишься. Слышишь? Ты обязательно поправишься.

Я отошла от двери. Мне не нужно было видеть больше. Я и так знала, что там происходит.

Максим обнял меня за плечи, прижал к себе. Камиль стоял чуть поодаль, глядя в окно на ночную Москву.

— Камиль, — позвала я.

Он обернулся.

— Спасибо.

Он хмыкнул. Привычно, по-старому, с той ноткой сарказма, которая была нам так знакома.

— Не за что. Я всего лишь инструмент. Ты сама загадала желание. — Он посмотрел на меня с каким-то новым, незнакомым выражением. — Я в тебе не сомневался, Варвара.

— Врешь, — сказала я.

— Немного, — он отвернулся к окну. — Но только немного.

В коридоре было тихо. Только пикал монитор за дверью, только шептался отец с сыном, только где-то далеко, в ночном городе, жила своей жизнью Москва.

А я стояла, прижавшись к Максиму, и думала о том, что у меня осталось два желания.

И что теперь я знаю, чего хочу.

По-настоящему.

По-человечески.

Эгоистично.

И это было страшно. И это было правильно.