Август в Москве — это отдельный вид магии, тихой, почти стыдливой, которая прячется в золотистом свете вечернего солнца, в запахе увядающих трав и в той особенной, щемящей нежности, с которой город провожает уходящее лето.

В тот день солнце светило как-то по-особенному ласково. Сквозь кружевные занавески на кухне оно рисовало на стенах тёплые, мерцающие пятна, в которых танцевали пылинки. Я сидела с чашкой уже остывшего чая и смотрела в окно на свой сад, который переживал вторую молодость. Астры и георгины, высаженные по краям, уже набирали бутоны, обещая взорваться цветением к сентябрю.

— Ты так и будешь тут сидеть? Или всё-таки оденешься, пока твой страж порядка не приехал и не застал тебя в халате, похожем на мешок из-под картошки?

Камиль. Конечно, Камиль. С его безупречным чувством прекрасного и полным отсутствием такта. Он стоял в дверях кухни, одетый в невообразимо лёгкую льняную рубашку песочного цвета, рукава которой были небрежно закатаны до локтей, и светлые брюки, выглядевшие так, будто их только что доставили из миланского бутика.

— Это не мешок, а винтаж, — огрызнулась я, но встала. — И между прочим, мог бы и комплимент сделать. У меня сегодня день рождения, между прочим.

— Тридцать один год, — кивнул он, проходя к плите и наливая себе кофе с таким видом, будто делал это всю жизнь в этой кухне. — Возраст, когда женщина начинает бояться цифр и искать в интернете «как остановить время». Спойлер: никак. Я пробовал. Ещё в шестнадцатом веке. Закончилось тем, что одна графиня прокляла меня на триста лет за то, что я отказался выполнять её пожелания вечной молодости.

— Ты издеваешься?

— Немного, — он сделал глоток и, кажется, почти улыбнулся. — С днём рождения, Варвара. Ты выглядишь... приемлемо. Для своего возраста.

— Это лучший комплимент, который я слышала от тебя за всё время, — фыркнула я, но в груди разлилось приятное тепло.

Из ванной донёсся шум воды и приглушённое пение. Света, которая приехала ещё час назад, чтобы «помочь имениннице собраться», теперь самозабвенно выводила рулады под душем, периодически заглушая их криками «Камиль, где моё полотенце?» и «Варь, у тебя шампунь закончился!».

Камиль закатил глаза с выражением глубочайшего страдания, но я заметила, как дрогнули уголки его губ.

— Тебе снова наколдовать? — и услышав из-за двери радостное "да", щелкнул пальцами.

Я усмехнулась, нанося на лицо крем. В этой квартире уже второй месяц просто нет места скуке. Выгнали! С фанфарами!

— Твой ночной крем не работает. Твои морщины никуда не делись.

— Камиль!

— Что? Я просто констатирую факты, — он допил кофе и поставил чашку в раковину. — Ладно, иди собирайся. Я присмотрю за Светой, пока она не затопила соседей.

Из ванной донеслось жизнерадостное: «Камиль, милый, принеси мне, пожалуйста, вон то синее платье, которое висит в шкафу! Только чур без магии!»

Я замерла. Камиль замер. Мы переглянулись.

— Она просит тебя принести ей платье, — озвучила я очевидное.

— Я слышал, — голос его звучал так, будто его только что приговорили к публичной казни.

— Ну так иди, неси.

— Варвара! — он посмотрел на меня с таким ужасом, будто я предложила ему голыми руками разобрать атомную бомбу. — Я не могу... Это же... Это её... Женские вещи!

— Ты четыре тысячи лет назад видел голых рабынь в гаремах, а платье принести боишься?

— Гарем был в другой жизни! И там всё было по-другому! А здесь... — он махнул рукой в сторону ванной, откуда доносилось жизнерадостное пение. — Это другое.

Я смотрела на его растерянное лицо и чувствовала, как улыбка расползается до ушей. Мой четырёхтысячелетний циник, который видел расцвет и падение империй, боялся зайти в спальню за платьем любимой женщины.

— Ладно, — сжалилась я. — Сама принесу. Но ты мне должен.

— Я тебе и так должен три желания, — буркнул он в спину. — Чем это лучше?

Через полчаса мы были готовы. Я в лёгком сарафане цвета лаванды, Света в том самом синем платье, которое Камиль так и не решился принести, с распущенными влажными волосами и сияющей улыбкой. Камиль — в своём идеальном льне, с лицом человека, который только что пережил нашествие гуннов, но держится молодцом.

В дверь позвонили. Два раза. Коротко и уверенно.

— Это Макс, — я полетела открывать, чувствуя, как сердце привычно ёкает.

На пороге стоял не только Максим. Рядом с ним, держа в руках огромную корзину для пикника, перевязанную клетчатой лентой, и с совершенно растерянным видом, стоял...

...мой отец.

Я замерла. Павел Михайлович Исаев, шестьдесят два года, бывший инженер, ныне пенсионер с золотыми руками и вечно виноватым взглядом, когда дело касалось его супруги. В клетчатой рубашке, заправленной в джинсы, с редеющими седыми волосами и добрыми, чуть навыкате глазами, которые сейчас смотрели на меня с такой смесью нежности, смущения и отчаяния, что я забыла, как дышать.

— Папа?

— Варюша, — он шагнул вперед и тут же замер, будто не зная, можно ли обнимать именинницу в такой ответственный момент. — Дочка... С днём рождения, родная.

Я влетела в его объятия, едва не сбив с ног. От папы пахло деревом, столярным клеем и тем самым родным запахом, который я помнила с детства. Запахом мастерской, где он мастерил свои бесконечные табуретки и скворечники, и где я впервые научилась держать молоток.

— Пап, спасибо огромное! А где мама?

Отец отстранился, почесал затылок и виновато улыбнулся той самой улыбкой, которая всегда означала: «Мама опять отчебучила что-то невообразимое».

— Понимаешь, Варюш... Мама... Она застряла.

— В смысле — застряла? Где?

— У подруги. В Ельске.

Я моргнула. Ельск — это где-то в Белоруссии, кажется? Маленький городок, о котором я слышала только в маминых рассказах про «ту самую Людмилу, с которой мы в институте на картошке были».

— В Ельске? — переспросила я. — Пап, а она как туда попала?

— Ну, понимаешь... — отец переминался с ноги на ногу, и вид у него был такой, будто он сейчас признается в государственной измене. — Она решила сделать тебе сюрприз. Поехала к Людмиле, думала, на денек, забрать какую-то старую вышивку, которая тебе, мол, в интерьер пригодится. А Людмила обрадовалась, налила чаю, потом компота, потом что покрепче. Потом они вспомнили молодость... И мама на поезд опоздала.

— Опоздала?

— Ну да, — отец развел руками, и корзина для пикника качнулась в его руке, как маятник. — А следующий только завтра утром. Она звонила, рыдала в трубку, просила передать, что она ужасно извиняется, что она дура старая, и что она обязательно выберется с тобой отдельно. Куда-нибудь... Ну, в общем, куда ты скажешь. В театр там или в парк.

Из прихожей донеслось деликатное покашливание. Максим, который всё это время стоял чуть поодаль с букетом полевых цветов и бутылкой вина, наконец решил напомнить о своём существовании.

— Павел Михайлович, очень приятно, — он протянул руку. — Максим.

— А, — отец оживился, с интересом оглядывая моего участкового с ног до головы. — Это тот самый? — он покосился на меня.

— Тот самый, — кивнула я, чувствуя, как краснею.

— Хороший, — одобрительно кивнул отец, пожимая Максиму руку. — Видно сразу. Надёжный. Варюха, молодец.

— Пап!

— Ладно-ладно, не смущайся, — он хлопнул Максима по плечу. — Ты это... Береги её. Она у нас хоть и самостоятельная, но всё равно девочка.

— Обязательно, — серьёзно ответил Максим, и я поняла, что сейчас точно лопну от счастья.

Из гостиной выглянул Камиль. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и с выражением глубочайшего, четырёхтысячелетнего скепсиса наблюдал за этой сценой.

— А это кто? — спросил отец, заметив его.

Я замерла. Вот оно. Момент истины.

— Это... — начала я.

— Я Камиль, — перебил джинн, выходя в прихожую и протягивая отцу руку с таким видом, будто он наследный принц Персии, удостаивающий простого смертного аудиенции. — Временно проживаю у вашей дочери. Помогаю по хозяйству.

Отец пожал протянутую руку, но его взгляд, внимательный и цепкий, как у всех отцов, уже метался между мной, Максимом и этим неожиданным «помощником по хозяйству» в дорогой льняной рубашке.

— Павел Михайлович, привет!

— Светочка, привет-привет, — отец кивнул, но его взгляд снова вернулся ко мне. Он смотрел так, что я чувствовала себя пятиклассницей, которую поймали с сигаретой за школой. — Варюш, можно тебя на пару слов?

— Конечно, пап.

Мы отошли в угол прихожей, поближе к вешалке, где висели мои куртки и папина старая кожаная сумка, которую он таскал с собой ещё с советских времен. Отец понизил голос, но в тишине прихожей его шепот звучал как гром среди ясного неба.

— Варвара, объясни мне, старому, что здесь происходит? — он обвел рукой пространство, включающее Максима с цветами и Камиля, который с интересом прислушивался к нашему разговору, даже не делая вид, что ему неинтересно. — Ты встречаешься с одним, — кивок в сторону Максима, — а живёт у тебя другой. И это... как это называется? В наше время, знаешь ли, девушки себе такого не позволяли!

Я открыла рот, но слова застряли где-то в горле. Что я могла сказать? «Пап, это джинн, которому четыре тысячи лет, он застрял в моей квартире, потому что я не могу загадать желание, а с Максимом у меня просто свидание»? Звучало как бред сумасшедшего.

— Пап, ты всё неправильно понял, — наконец выдавила я, чувствуя, как предательски краснеют щеки. — Это... это вообще парень Светки.

— Светочкин? — отец удивленно посмотрел на Свету, которая в этот момент что-то оживленно шептала Камилю, видимо, инструктируя его, как вести себя при папе. — А чего он тогда у тебя живёт?

Я лихорадочно соображала. Ремонт! Классика!

— У него дома ремонт, пап! — выпалила я, и голос мой прозвучал на удивление убедительно даже для меня самой. — Представляешь? Прорвало трубы, затопило соседей, там теперь такой кошмар... Жить невозможно. А к Светке родители приехали, у неё места нет. Вот я и предложила пожить пока у меня. Временно.

— Ремонт, значит, — отец переваривал информацию, глядя на Камиля. Тот, поймав его взгляд, изобразил на лице страдание человека, пережившего потоп и теперь вынужденного ютиться в чужой квартире. Вышло очень натурально.

— Да, — поддакнула я. — Катастрофа просто. Все вещи испортились, мебель...

Камиль, услышав это, едва заметно приподнял бровь, но промолчал. Молодец.

— И он просто друг, не более того, — добавила я для верности. — Мы с Максом, — я кивнула на своего участкового, который терпеливо ждал, прижимая к груди букет, — мы... ну, ты понял. А Камиль — это так, временные трудности.

Отец посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. Я улыбнулась самой честной улыбкой, на которую была способна. Внутри всё дрожало, как осиновый лист.

— Ладно, — наконец сказал он, и я выдохнула. — Допустим, поверил. Но смотри мне, Варвара! Чтобы никаких там... — он не договорил, но я поняла.

— Пап, ну что ты! — я чмокнула его в щеку. — Всё прилично. Честное комсомольское.

— Комсомол давно разогнали, — буркнул он, но оттаял. — Ладно, давайте уже отмечать, что ли. А то я с этой корзиной скоро руки оттяну.

Мы вернулись в гостиную. Света уже расставляла на столе принесённые отцом вкусности, Максим открывал вино, а Камиль сидел в своём любимом кресле с таким видом, будто он здесь хозяин, а все остальные — гости, которым оказана великая честь.

Я поймала его взгляд. Он едва заметно кивнул, мол, «не волнуйся, легенда принята, играем дальше».

Посиделки покатились дальше своим чередом. Света разливала чай, Максим рассказывал отцу какую-то байку про то, как они ловили самогонщика в соседнем районе, а тот оказался безобидным дедом, который гнал только для себя и для «поддержания традиций». Отец, сам любитель иногда пропустить стопку-другую за ужином, слушал с одобрительным хмыканьем.

Камиль сидел в кресле с таким видом, будто его самого вот-вот начнут допрашивать. Я то и дело ловила на себе его ироничные взгляды, но он держался молодцом. В дискуссии не лез, только изредка подливал себе чаю, брезгливо косясь на Светины пирожные, которые она притащила с собой.

Я уже почти расслабилась. Почти поверила, что день рождения пройдет спокойно, без происшествий. Как вдруг...

— А это что за Рено? — папа, который вышел на балкон покурить, выглянул во двор. — Серебристое. У подъезда напротив. Какого ж... прости господи, он вообще парковаться умеет?

Я подошла и выглянула через его плечо. Во дворе действительно стояла серебристая машина. Припаркована она была так, что перегораживала выезд сразу трем автомобилям, включая старенький «Фольксваген» соседа Сергея.

— Ну и свинство, — папа покачал головой. — Я сейчас выйду, попинаю по колесам, чтобы сигналка сработала. Пусть переставит. А то Сергеич завтра с утра на работу, а тут такая...

Он кряхтя надел свою старую кожаную куртку и вышел в прихожую. Я проводила его взглядом и обернулась к компании. Максим доедал пирожное, Света что-то увлеченно рисовала на салфетке, Камиль медитировал над чашкой.

Через пару минут папа вернулся. Недовольный, потирая руки от вечерней прохлады.

— Ну и? — спросила я.

— Никаких номеров под стеклом нет, хоть шаром покати, — проворчал он, усаживаясь обратно. — И номера в грязи. В общем, стоит, гад, как стоял. Весь проход загородил. И главное, сигналка молчит, темно, пусто. Бросили, что ли?

Света, которая вдруг перестала рисовать, подняла голову.

— А что за машина, вы говорите? — спросила она каким-то странным, чуть севшим голосом.

— Рено. Серебристый такой, — папа пожал плечами. — Да ты сама глянь, вон из окна видно.

Света медленно, будто нехотя, поднялась, подошла к окну. Я видела её профиль. Он изменился в одну секунду. Щеки, только что раскрасневшиеся от чая и смеха, побелели. Глаза расширились. Она замерла, глядя вниз, и мне показалось, что она даже дышать перестала.

— Свет? — окликнула я.

Она резко отдёрнула занавеску, будто обожглась, и быстро вернулась к столу.

— Всё нормально, — сказала она, и голос её прозвучал совершенно не нормально. — Просто... показалось.

Она села на своё место, уткнулась взглядом в чашку и замолчала. Это было так не похоже на вечно сияющую, шумную Свету, что даже Камиль, который делал вид, что его ничего не касается, насторожился и посмотрел на неё с прищуром.

Разговор как-то сам собой затих. Папа, чувствуя неловкость, допил чай, сказал, что ему пора на вокзал встречать поздний поезд (я так и не поняла, правда или нет, но спорить не стала), расцеловал меня, пожал руку Максиму, кивнул Камилю и Свете и ушёл.

Как только за ним закрылась дверь, в гостиной повисла тяжёлая тишина. Света сидела, вцепившись в чашку так, что побелели костяшки пальцев.

— Света, — Максим заговорил первым. Голос у него был спокойный, но в глазах уже загорелся профессиональный интерес. — Что там за машина?

Она молчала.

Я подошла к ней, села рядом на диван, обняла за плечи. Они были напряжены, как струна.

— Свет, ну что случилось? — мягко спросила я. — Ты побледнела вся. Кого ты там увидела?

Она подняла на меня глаза. В них плескался такой ужас, какого я у неё никогда не видела. Даже когда мы в детстве заблудились в лесу, она не смотрела так.

— Эту машину, — выдавила она наконец. — Я её видела.

— Где?

— Возле моей мастерской. Третьего дня. И позавчера. И сегодня утром, когда я выходила за хлебом. Она стояла через дорогу. Серебристое Рено. Номера замазаны грязью. — Она сглотнула. — Я думала, показалось. Думала, мало ли таких машин... А сейчас ваш папа сказал...

— Спокойно, — Максим поднялся, подошёл к окну, осторожно выглянул, стараясь не выдать себя. — Точно одна и та же машина?

— Да, Рено Логан, — тихо ответила Света. — Я в моделях не разбираюсь, но на двери была наклейка. Такая... детская, что ли. Человек-паук. Яркая. Я её заметила, потому что она не подходила к машине.

Максим кивнул, достал телефон и начал кому-то писать.

— Щас пробью по базе, если есть возможность. Варь, свет притуши, — скомандовал он. — И все отойдите от окон.

Я щёлкнула выключателем, и гостиная погрузилась в полумрак, освещаемая только уличными фонарями. Мы замерли, прислушиваясь к каждому звуку. Камиль встал из кресла и бесшумно подошёл к Свете. Она сидела на диване, обхватив себя руками, и мелко дрожала.

Он сел рядом. Медленно, осторожно, будто боясь спугнуть дикого зверька, взял её за руку. Его лицо в темноте казалось высеченным из камня, только глаза горели странным, холодным огнём.

— Я никому не дам тебя обидеть, — сказал он тихо, но так, что у меня мурашки побежали по спине.

Света подняла на него глаза. В них блестели слёзы.

— Камиль...

— Тш-ш-ш, — он прижал палец к губам и кивнул на Максима, который застыл у окна.

Тишина длилась мучительно долго. Минута, две, пять. Где-то во дворе хлопнула дверь, завелась машина и уехала. Мы все вздрогнули.

— Уехало, — выдохнула Света. — Слышите? Уехало.

— Не то, — отрезал Максим, не оборачиваясь. — Это сосед сверху, Серега, его Фольксваген. Я его знаю. А Рено... — он прищурился, вглядываясь в темноту. — Рено стоит.

У меня внутри похолодело.

— То есть... оно всё ещё там?

Максим медленно кивнул.

В этот момент у него завибрировал телефон. Он глянул на экран, нахмурился и быстро зачитал:

— По базе Рено Логан серебристый с наклейкой Человек-паук... — он поднял глаза. — ... не значится. Значит не угнана. По крайней мере, официально.

— Но я не параноик, — эхом повторила Света. — Он за мной следил.

Камиль сжал её руку сильнее. Я увидела, как его челюсть напряглась, а в глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видела. Гнев. Чистый, холодный, древний гнев.

— Кто бы это ни был, — тихо сказал он, — он совершил огромную ошибку.

— Какую? — спросила Света шепотом.

— Он напугал тебя.

Он не сказал больше ни слова, но в этом молчании было столько обещания, что я невольно поёжилась. Максим отошёл от окна, включил фонарик на телефоне и сделал несколько снимков машины через стекло.

— Завтра утром пробью по камерам, — сказал он. — Если она здесь стоит, значит, хозяин где-то рядом. Скорее всего, снимает квартиру или живет в гостинице. Найдём.

— А если... — начала я, но он меня перебил.

— Никаких «если». Варь, вы все сейчас будете делать то, что я скажу. Никуда не ходить поодиночке. Света, из мастерской звонить мне, как только выходишь и как заходишь. Камиль... — он посмотрел на джинна, — ты с ними?

Камиль поднял бровь.

— Ты серьёзно спрашиваешь?

— Серьёзно.

— Тогда не спрашивай глупостей.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Максим кивнул.

— Хорошо. Варь, закрой дверь на все замки. Свет, остаешься сегодня тут, завтра тебя Варька увезет на работу. И шторы задёрните плотнее. Я позвоню, как только что-то узнаю.

Он быстро чмокнул меня в щёку и вышел. Мы слышали, как его шаги затихли на лестнице, потом хлопнула дверь подъезда.

Света сидела на диване, вцепившись в руку Камиля, и смотрела в одну точку. Я подошла к окну, осторожно выглянула из-за шторы. Серебристое Рено стояло на том же месте. Тёмное, безмолвное, чужое.

И мне вдруг стало очень страшно. Не за себя. За них. За Свету с её открытостью и доверчивостью. За Камиля, который только начал учиться быть счастливым. За нашу маленькую, странную, но такую родную компанию.

Камиль поднялся, подошёл ко мне, встал рядом. Тоже посмотрел в окно.

— Я чую его, — сказал он тихо. — Там, внизу. Не человека, а его намерения. Они тяжёлые, Варвара. Как свинец.

— Что он хочет?

— Пока не знаю. Но он хочет не просто напугать. Он хочет получить. Что-то или кого-то.

— Тебя, — выдохнула я.

Камиль пожал плечами.

— Возможно. Или Свету, чтобы добраться до меня. Или тебя. Я не знаю. Но я знаю другое: он не уйдёт. Такие не уходят.

Мы стояли у окна и смотрели на серебристую машину, притаившуюся в тени деревьев. За нашими спинами тихо всхлипывала Света.

Где-то далеко, за тысячу километров отсюда, в больничной палате, спал мальчик с худым лицом и потрескавшимися губами. А его отец, Александр Николаевич, сидел в припаркованном у чужого дома Рено и смотрел на окна девятого этажа, за которыми горел тусклый свет.

Он ждал.

У него больше ничего не осталось, кроме этого ожидания.