Идея пришла спонтанно и показалась мне гениальной. Максим последнюю неделю пахал как проклятый: то учения, то внеплановая проверка, то очередные идиоты снова вызвали наряд, потому что им «что-то там показалось». Мы виделись урывками, целовались на бегу и обменивались грустными смайликами в мессенджере.

Я соскучилась. Честно, по-бабски, до дрожи в коленках.

Поэтому, когда он позвонил и усталым голосом сообщил, что наконец-то вырвался на заслуженные выходные, я приняла волевое решение: романтический ужин. Свечи, вино, паста, которую я умею готовить почти божественно, и полное отсутствие посторонних.

— Камиль! — пропела я, влетая в гостиную, где он традиционно музицировал на нервах соседей, наигрывая что-то меланхоличное на моей акустической гитаре (настраивать которую после него приходилось полдня).

Он поднял на меня взгляд, полный вселенской скорби.

— Ты чем-то больна? — осведомился он, откладывая гитару. — Голос звучит на три тона выше обычного, и эта идиотская улыбка… Это заразно?

— Это не заразно, это прекрасно! — я плюхнулась на диван рядом с ним. — У меня сегодня свидание.

— Я в курсе. Твой страж порядка уже неделю ходит с таким видом, будто ему мороженое на голову уронили, — хмыкнул Камиль. — И что? Мне нужен план эвакуации?

— Именно! — я просияла. — Тебя сегодня не будет.

Он медленно повернул голову и уставился на меня с выражением, которое я бы назвала «смесь ужаса и любопытства подопытного кролика».

— В смысле — не будет? И куда я по твоему денусь?

— Ты пойдёшь к Свете! — перебила я, сияя.

Камиль замер. Даже его вечно недовольное лицо на секунду потеряло саркастическое выражение, сменившись чем-то вроде растерянности.

— К Свете? — переспросил он. — Зачем?

— Затем, что у меня романтический ужин! — терпеливо объяснила я, будто ребёнку. — А ты будешь сидеть в кресле, пить чай и комментировать каждое наше движение. Это не способствует романтике. К тому же Света почти твоя девушка, она обрадуется!

— Я могу молчать, — неожиданно предложил он.

Я поперхнулась воздухом.

— Ты? Молчать? Добровольно? Камиль, ты не можешь заткнуться даже в душе, а от твоего пения у соседского кота случаются экзистенциальные кризисы!

— Это разные вещи, — обиженно насупился он. — В душе я пою, потому что акустика идеальная. А здесь я просто посижу в углу. Невидимый.

— Ты не умеешь быть невидимым! — взвыла я. — Ты даже чашку не можешь взять, не прокоментировав, насколько она ужасна!

Камиль задумался. Потом в его глазах мелькнула знакомая искорка ехидства.

— А что, если я превращусь в фикус?

— Что?

— В фикус, — повторил он с видом человека, предлагающего гениальное решение. — Буду стоять в углу, шелестеть листьями и не отсвечивать. Твой страж порядка даже не заметит.

— Камиль, фикусы не шелестят с интонацией профессионального критика, — простонала я. — И потом, ты не сможешь просидеть весь вечер в образе растения!

Он вздохнул так, будто я только что предложила ему съесть пророщенную гречку без соли.

— Ладно. Пойду к Свете. Но только потому, что она одна меня понимает, — он встал и направился к выходу, но у двери обернулся. — Где её величество живёт, напомни?

— На Набережной, дом 14, квартира 37. Ты же там уже сто раз был!

— Я джинн, Варвара, а не навигатор. Мне проще материализоваться, чем запоминать адреса, — он критически осмотрел свою идеально выглаженную рубашку. — Ладно. Пойду, развлеку твою подругу. Если что, я всего в пяти минутах лёту. Только свистни и я прилечу и превращу твоего ухажёра в хомячка. На всякий случай.

— Камиль!

— Шучу, — он закатил глаза и наконец-то закрыл дверь.

Я выдохнула. Свобода!

* * *

Следующие три часа прошли в авральном режиме. Квартира сияла, пахло базиликом и чесноком, паста томилась на плите, а в холодильнике дожидалась бутылка хорошего вина, которое посоветовал сомелье в магазине (я доверилась его вкусу, потому что в винах разбиралась примерно как Камиль в современной музыке).

Я надела то самое синее платье, которое он одобрил в прошлый раз, распустила волосы и осталась довольна собой на все сто. Из зеркала на меня смотрела красивая, уверенная женщина, готовая к романтическому вечеру.

Ровно в семь раздался звонок в дверь.

Максим стоял на пороге с букетом пионов (я обожала пионы, и он каким-то образом об этом узнал), бутылкой вина и такой улыбкой, что у меня подкосились колени.

— Привет, — сказал он хрипловато.

— Привет, — выдохнула я, впуская его.

Вечер начался идеально. Мы пили вино, ели пасту, говорили ни о чём и обо всём сразу. Макс рассказывал про учения, где его напарника укусила служебная собака (потому что он попытался угостить её бутербродом без разрешения кинолога), а я — про заказчицу, которая хотела посадить во дворе «кактусы, но чтобы цвели, и ещё пальму, но маленькую».

Мы смеялись. Я поймала его тёплый, внимательный, чуть хмельной (вино было отличное) взгляд, и поняла, что сейчас самое время для поцелуя.

Я потянулась к нему, он ко мне, и…

В дверь позвонили.

Мы замерли. Я мысленно перебрала всех, кто мог бы заявиться в субботу вечером. Соседи? Нет, они уже давно спят, Лидия Петровна после девяти не выходит. Курьер? Я ничего не заказывала.

— Я открою, — вздохнула я, выбираясь из-за стола.

На пороге стоял Камиль.

— Привет, — сказал он буднично, проходя мимо меня в прихожую и разуваясь. — У Светы родители приехали. Сюрпризом. Из Твери. Она сказала, что ей не до меня и чтобы я шёл обратно, потому что её мама считает, что любой мужчина в квартире незамужней дочери — это потенциальный зять, а она к такому не готова.

Я стояла с открытым ртом.

— Камиль, у меня свидание.

— Я помню, — он уже шёл в гостиную. — Максим, привет. Вкусно пахнет. Это паста? В древнем Риме, знаешь ли, была другая рецептура.

Максим, который сидел за столом с бокалом в руке, медленно перевёл взгляд с Камиля на меня.

— Варь… — начал он.

— Я сейчас всё объясню, — выдохнула я, хватая Камиля за рукав и утаскивая его обратно в прихожую. — Ты что творишь? — зашипела я. — Я же просила!

— А что я могу сделать? — он развёл руками с самым невинным выражением, на которое был способен. — У Светы занято, а на улице холодно. Я древний организм, мне противопоказаны сквозняки.

— Ты джинн, твою дивизию! Тебе сквозняки по барабану!

— Душевный сквозняк, Варвара, — он приложил руку к сердцу. — Я тонкая натура. Мне нужен уют.

Я закрыла глаза и сосчитала до десяти. Помогло слабо.

— Ладно, — сказала я, открывая глаза. — Сиди в своей комнате и не выходи. Не издавай ни звука. Ты мебель. Призрак. Тебя нет.

— Я понял, — кивнул он и, развернувшись, величественно проследовал в спальню, с треском захлопнув за собой дверь.

Я вернулась в гостиную, натянув на лицо самую беззаботную улыбку, на которую была способна.

— Всё в порядке, — сказала я. — Это… Камиль. У Светы родители приехали, ему некуда идти.

— А почему он не может пойти… ну, погулять? — осторожно спросил Максим.

— Он говорит, что ему холодно.

— Он джинн.

— Он тонкая натура, — вздохнула я. — Прости, Макс. Я не думала, что так выйдет. Давай просто… сделаем вид, что его нет? Он обещал молчать.

— Джинны умеют молчать?

— Этот — нет, — честно призналась я. — Но я ему пригрозила.

Мы вернулись за стол. Вино, паста, разговоры — всё пошло своим чередом. Я почти расслабилась, почти забыла, что в спальне затаилась четырёхтысячелетняя бомба замедленного действия. Максим снова смотрел на меня тем самым взглядом, от которого внутри разливалось тепло. Его рука накрыла мою на столе.

— Варь, — сказал он тихо. — Можно я тебя поцелую?

Вместо ответа я сама потянулась к нему.

В этот момент из спальни донеслось приглушённое, но отчётливое: «О, как у них там всё запущено…»

Я замерла. Максим замер. В спальне, судя по звуку, зажали рот подушкой, но было поздно.

— Ками-и-иль! — заорала я, вскакивая.

Дверь спальни приоткрылась, и в щели показалось его лицо с самым невинным выражением.

— Я ничего не сказал, — заявил он. — Это был не я. Это кот.

— У меня нет кота!

— Соседский. Телепатирует. Я тут ни при чём.

Максим уткнулся лбом в стол и затрясся. Я сначала подумала, что он злится, но потом до меня дошло, что он смеётся. Беззвучно, взахлёб, уронив голову на руки.

— Макс? — осторожно позвала я.

Он поднял голову. Глаза блестели, губы дрожали.

— Варь, — выдавил он сквозь смех, — я думал, меня уже ничем не удивить. Я ошибался. Твой джинн нечто.

Камиль, услышав это, вышел из спальни полностью.

— Вообще-то, я здесь, — обиженно напомнил он. — И между прочим, я старался. Молчал целых полтора часа. Это мой личный рекорд за последние пятьсот лет.

— Камиль! — рявкнула я.

— Ладно-ладно, — он поднял руки. — Я уйду. В шкатулку. Залезу и буду там сидеть, пока не кончится это безобразие.

— Какое безобразие? — не понял Максим.

— Романтическое, — Камиль скривился. — Я это четыре тысячи лет наблюдаю. Одни и те же глупости. Вздохи, поцелуи, «милый, а ты меня любишь?» Бр-р-р.

Он решительно направился в гостиную, где на полке стояла шкатулка. Открыл крышку, вздохнул, обернулся к нам.

— Если что, я здесь. Кричать бесполезно, я в отключке. До утра не будить. И да, Максим, — он посмотрел на него с высоты своего четырёхтысячелетнего опыта, — если обидишь Варвару, станешь бананом. Понял?

— Понял, — серьёзно кивнул Максим.

— Хорошо, — Камиль шагнул в шкатулку и… исчез. Без спецэффектов, без вспышек, просто — раз, и нет. Крышка захлопнулась сама собой.

Мы остались вдвоём. В гостиной горели свечи, пахло вином и пастой, а на полке стояла шкатулка, в которой, свернувшись калачиком, четырехтысячелетний джинн делал вид, что спит.

Максим повернулся ко мне.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, — а он ничего. Нормальный мужик.

— Ты просто не слышал, как он поёт по утрам, — вздохнула я.

— Спой мне ты, — вдруг предложил он. — А я послушаю.

Я подошла к нему, обвила руками его шею.

— Я не умею петь.

— Ну и ладно, — он улыбнулся. — Мне и так хорошо.

Мы целовались, кажется, целую вечность. Свечи догорали, за окном шумел город, а в шкатулке на полке, я готова была поклясться, сквозь крышку пробивалось едва заметное сияние. То ли Камиль подглядывал, то ли просто светился от возмущения.

Утром, когда я вышла на кухню варить кофе, Камиль уже сидел за столом с чашкой в руке. Вид у него был помятый и крайне недовольный.

— Ну и как? — осведомился он, не глядя на меня. — Насладилась романтикой?

— А ты разве не в отключке был? — парировала я, ставя турку на плиту.

— Я пытался, — вздохнул он. — Но с вами разве уснешь?! Вздохи, охи! Хорошо хоть не стоны! Это просто пытка какая-то. В следующий раз, когда соберёшься замуж, предупреждай заранее. Я улечу в Гималаи медитировать. Там хотя бы тихо.

— Я не собираюсь замуж, — фыркнула я.

— Ну-ну, — он поднял бровь. — Я давно наблюдаю за людьми. Когда женщина смотрит на мужчину так, как ты вчера смотрела на своего стража, это кончается только одним. Свадьбой, детьми и совместной ипотекой.

— Камиль!

— Что «Камиль»? Я прав. И не надо на меня так смотреть, я просто констатирую факты. Кстати, кофе перекипит.

Я метнулась к плите. Кофе и правда уже поднимался пеной.

— Спасибо, — буркнула я.

— Не за что, — он сделал глоток. — Между прочим, я вчера подвиг совершил. Ушёл в шкатулку добровольно ради твоего счастья. Мог бы и комплимент получить.

— Ты получил. Я тебя не убила.

— Это лучший комплимент, который я слышал за последние четыре тысячи лет, — хмыкнул он.

Из спальни вышел Максим, взлохмаченный, заспанный, в моей старой футболке, которая была ему маловата, отчего выглядел он до смешного уютно.

— Кофе? — спросил он, подходя и целуя меня в макушку.

— Садись, — я поставила перед ним чашку. — Сейчас будет завтрак.

Камиль смотрел на эту идиллию с выражением, которое я не могла расшифровать. То ли сарказм, то ли… зависть?

— Ладно, — он встал. — Пойду, прогуляюсь. А то от вашего счастья у меня скоро диабет начнётся.

— Ты вернёшься? — спросила я.

— Куда я денусь, — он махнул рукой и исчез в прихожей. Через секунду хлопнула дверь.

Максим посмотрел на меня.

— А он точно не обиделся?

— Он древний, — вздохнула я. — У них, у древних, всё сложно.

— Сложнее, чем у нас?

Я улыбнулась и поцеловала его.

— Надеюсь, что нет.