Джонс, прием.

Солнце греет мне лицо.

Джонс.

Я открываю глаза, щурясь от света. Травы шуршат надо мной, словно шепчущий лес. Я лежу на спине посреди равнины и смотрю в небо.

Джонс, прием.

Кто-то говорит со мной, но голос звучит с помехами, приглушенно. Кому могло понадобиться отрывать меня от этого? От этого экстаза — лежать, плотно прижавшись спиной к живой земле. Я зарываюсь пальцами в почву и вздыхаю. От этого — моей кожи, касающейся грунта. От этой радости жизни, склоняющейся надо мной: травы ласкают мои руки и ноги, мои щеки, самозабвенно обвиваются вокруг меня, не скованные ни приличиями, ни физикой, ничем вообще.

Я томно вздыхаю. Закрываю глаза и начинаю разлагаться.

Это похоже на медленное приближение к оргазму, нарастающую тягучую боль, напряжение в самом нутре, осознание — надвигающееся блаженное удовольствие. Опарыши поднимаются из земли и пожирают меня. Моя плоть сгнивает, обнажая выбеленные солнцем кости. Грибы кучкуются в самых мягких местах, там, где плоть теплая и полна бактерий.

Да.

Мое тело растворяется в земле, дюйм за дюймом.

Джилл Джонс! Ответь!

Повышенный голос Бена прорезает туман полусна и окончательно меня будит. Я снова открываю глаза, и солнце безжалостно слепит меня. Я сажусь, закрывая лицо рукой от слишком яркого света. Нажимаю большим пальцем на кнопку рации.

— Что?

Господи, не пугай меня так.

— Извини. — Я бездумно провожу пальцем по травинке, и она обвивается вокруг меня, спускаясь до самого запястья. — Я уснула.

Уснула.

— Что-то вроде того. Странные сны.

Странные сны? Джонс... Что я, блять, говорил о том, чтобы не уходить в одиночку? Оставайся там, я иду к тебе.

— Нет, не беспокойся, я в порядке. — Я рассматриваю грязь под ногтями. О чем я только думала, решив вздремнуть посреди нигде? Я даже не помню, как легла. Если бы погода испортилась... но погода здесь не портится. Здесь не бывает внезапных бурь или внезапных наводнений. Никаких скрытных хищников. Только мягкие дни и свежие ночи, идеальные условия. Всегда.

Я в четверти клика от твоей позиции. Буду через секунду.

— Что еще, блять, за клик?

Это километр.

Я встаю, оборачиваюсь и вижу фигуру Бена, шагающего ко мне сквозь траву. Я машу ему рукой, но он не машет в ответ. Он же должен был уйти на север, расследовать ту аномалию. Какого черта он приперся сюда и мешает мне?

Он подходит с кислым выражением лица и неодобрительно окидывает меня взглядом.

— Ты заболела или типа того?

— Нет, а что? — Я опускаю взгляд, стряхивая крапинки грязи с куртки. — Я устала, отключилась на секунду. Разве ты не должен был проверять тот энергетический всплеск?

Он смотрит на меня странным взглядом.

— Я проверил. Несколько часов назад. Я вернулся в лагерь, а тебя там не было. Остальные тебя не видели.

Я смотрю на часы. Блять. Я проспала несколько часов. Бросаю взгляд на солнце, и... уже за полдень. А я думала, что все еще утро.

— Оу.

— Оу, — эхом отзывается Бен, явно недовольный. — Нельзя исчезать на несколько часов на чужой планете. Особенно в прямое нарушение приказа.

Его беспокойство разжигает во мне довольный, дерзкий огонек. Он мне не босс. По крайней мере, технически.

— Извините, сэр.

Он закрывает глаза на долгую секунду, словно его уже в край заебало это дерьмо.

— Не называй меня сэр.

— Как скажешь, папочка.

— И так тоже не называй.

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы остановить этот бесстыдный флирт. Не знаю, почему мне прямо сейчас хочется понажимать на все его болевые точки. В конце концов, кто он такой, чтобы указывать мне, что делать? Только из-за того, что у него есть пушка. Я вызывающе смотрю ему в глаза.

— Мое местоположение все это время было у тебя.

Он делает шаг ко мне, сжав челюсти.

— Ты не отвечала на мои вызовы. Насколько я мог судить, ты могла быть мертва.

Я вспоминаю сон, это медленное погружение в свою могилу. Это было приятно. Красиво. Правильно.

— А что, если бы и так? — говорю я, глядя поверх его плеча на простирающуюся дальше равнину, на темное пятно леса и бледно-лиловые очертания гор за ним. — Я бы предпочла умереть здесь, чем на корабле.

— Ладно, жуть ходячая, мы возвращаемся в лагерь. — Он связывается с остальными по рации, сообщая, что я в безопасности и что мы идем обратно. Кладет твердую руку мне между лопаток, подталкивая вперед. — Пошли. Тебе нужно кое-что увидеть.

Я останавливаюсь. В его тоне есть что-то, похожее на нажатие на синяк.

— Ты нашел источник аномалии?

Он поворачивается ко мне.

— Да. Но это...

— Что это?

Он не смотрит мне в глаза. Затем вздыхает, кривя лицо, словно проигрывая борьбу с самим собой.

— На равнине к северу я нашел часть оборудования, оставленного экспедицией твоей матери.

Я моргаю, и вся моя бессмысленная дерзость улетучивается.

— Весь лагерь забит оборудованием, которое они оставили.

Он трет заднюю часть шеи, щурясь на небо.

— Это принадлежало твоей маме.

Камень падает мне в желудок.

— Оу.

— Ничего особенного, это рация. Но я подумал, что она должна быть у тебя. Она в лагере, если хочешь...

— Почему она была там? — спрашиваю я, как будто он вообще может это знать. Очевидно, моя мать ее уронила. В каком-то припадке. Или в панике. Убегая от чего-то. Или к чему-то. Причина могла быть любой, и ни одна из них не была приятной.

Наконец он снова ловит мой взгляд и смягчается.

— Слушай, Джонс, я даже гадать не берусь. И, честно говоря, мы никогда этого не узнаем. Но кое-что ставит меня в тупик.

Я киваю.

— То, как она могла излучать этот энергетический всплеск.

— В яблочко. Я ее еще не проверял, но это чудо, если батарея вообще работает.

— Да, — говорю я рассеянно. Я провожу костяшками пальцев по траве, бездумно ища утешения, и трава ласкает меня в ответ.

— Идем обратно, — решительно говорит Бен. — Остальные за тебя волнуются. Мы можем внимательнее рассмотреть рацию твоей мамы, если ты...

— Не хочу, — перебиваю я. От одной только мысли об этом меня тошнит. — В смысле, пока нет. Я всё еще...

Он похлопывает меня по спине, два резких хлопка — чисто мужское платоническое проявление поддержки.

— Понял. Не нужно ничего объяснять.

Почему-то его отсутствие любопытства меня задевает. Разве он не хочет знать? Остальному миру, похоже, всегда мало сплетен о моей маме.

— Это просто странно, — говорю я, глядя на траву.

Бен смотрит на меня.

— Да?

— Быть здесь. Знать, что она была здесь. И даже не знать точно, что произошло, кроме того, что показывали в новостях.

Он переносит вес на одну ногу, скрещивая руки на груди.

— Она тебе так ничего и не рассказала.

Я качаю головой. Сейчас он отпустит какое-нибудь ехидное замечание. Или спросит, что, по моему мнению, произошло, или попытается копнуть глубже в травму моей матери.

Но он лишь вздыхает.

— Знаю, ты не хочешь об этом говорить. И я не буду тебя просить. Но я знаю, каково это — выйти из ада и получить ледяной прием от людей, которые должны быть на твоей стороне. Что бы ни случилось здесь все те годы назад, твоя мама — жертва. И ты тоже.

Я ощетиниваюсь.

— Я не...

— Я к тому, что это нормально — чувствовать себя дерьмово, — говорит он, примирительно поднимая руку. — Даже в этом великолепном месте.

Моя защита спадает, и я понимаю, что близка к слезам, пораженная его пониманием. За все мои тридцать один год мне никогда не позволяли чувствовать к маме то, что я хочу. Всегда речь шла о том, чтó я должна чувствовать: что я должна гордиться, быть благодарной или стыдиться.

Бен хлопает себя по бедру.

— Ну что, идем?

Я не могу сдержать улыбку.

— Идем.

Мы идем бок о бок обратно в лагерь. Мы ушли дальше, чем мне казалось, и я вся трепещу от того факта, что нахожусь наедине с Беном. Я искоса поглядываю на него. Его взгляд устремлен прямо перед собой, но время от времени он оглядывает местность — привычка, впечатанная в него на всю жизнь, подозреваю. Он держит руку рядом с табельным оружием: большой палец зацеплен за карман карго, а остальные пальцы висят в нескольких дюймах от пушки на бедре.

— Как думаешь, в кого тебе придется здесь стрелять? — спрашиваю я. Мне действительно хочется знать.

Он вздыхает — отрывистый выдох, почти похожий на смешок.

— Если ты сейчас пошутишь про деревья...

— Нет, мне просто любопытно. Ты обязан носить его с собой?

— Да.

— По закону?

Его губы дергаются в полуулыбке. Я тихо торжествую; мне нравится его удивлять.

— Это для нашей безопасности.

— Чтобы защитить нас от грызунов.

— Да.

Несколько мгновений мы идем молча.

— А как насчет травы?

Он хмурится, взглянув на меня.

— Травы?

Я вытягиваю руки ладонями вниз, лаская кожей изгибающееся зеленое море. Он наблюдает, все еще хмурясь, и останавливается. Я тоже останавливаюсь, глядя на него. Разве он этого не заметил? Разве не почувствовал, как она следует за нами, жадно наклоняясь в нашу сторону? Я упиваюсь выражением его лица, когда в его голове что-то встает на свои места.

— Она... движется, — говорит он, протягивая руку. Трава дрожит, реагируя на его прикосновение так же, как и на всех нас: с голодным благоговением. Он переворачивает руку, проводя костяшками пальцев по зелени, и у меня перехватывает дыхание. Я почти чувствую это: шершавость его рук, его мозолистые ладони на своей коже.

Я смотрю, как выражение его лица сменяется от замешательства к недоверию, а затем к тихому благоговению.

— Ну охуеть теперь, — говорит он. — Это прекрасно.

В его голосе звучит изумление. Его слова бьют в голову, как вчерашнее вино, вызывая легкое головокружение и жар. В порыве почти безумия я понимаю, что хочу прижаться своими губами к его, вдохнуть эту похвалу, словно она адресована мне.

— Как это возможно? — спрашивает он.

— Я не знаю, — выдыхаю я. — Я еще не проводила тестов. Но думаю, это похоже на тот вид папоротника на Земле, который реагирует на физическое прикосновение.

Он поднимает брови.

— Это ведь не опасно, так?

Мой взгляд снова падает на его руки. Он все еще перебирает пальцами сочные травинки, выражение его лица задумчивое, словно он хочет понять это на клеточном уровне. Мне приходит в голову, что объективно в этом нет ничего сексуального. Это просто мужчина, трогающий траву. Но когда он проводит пальцем по особенно податливой серебристо-зеленой травинке, клянусь, я чувствую это. Мне даже не нужно представлять ощущение его руки, теплой и твердой, скользящей от моей талии к ребрам. Я чувствую, как его большой палец задевает нижнюю часть моей груди, и с резким вдохом я...

— Ладно, пошли, — говорит Бен. — Я умираю с голоду. Ничего не ел с самого завтрака.

Я резко возвращаюсь в реальность, и в животе разливается унижение. У меня тут яркие фантазии о человеке, который, по сути, мой босс, только из-за того, что он заинтересовался травой. Мне нужно было с кем-нибудь переспать перед отлетом.

— Ага, — говорю я; мое лицо горит.

Но Бен этого не замечает, или замечает, но решает никак не комментировать. В любом случае я ему благодарна.

К тому времени, как мы возвращаемся в лагерь, Джулиан и Дарси продолжают увеличивать и без того немалую брешь в запасах вина. Полог главной палатки откинут и закреплен, и оттуда пахнет так, будто Дарси что-то готовит.

Прежде чем мы доходим до палатки, Бен касается моей руки, заставляя меня остановиться.

— Я знаю, что ты этого не сделаешь, но просто... не уходи больше одна. Пока я не дам добро. Поняла меня?

Я киваю, остро чувствуя место, где его пальцы только что задели мой рукав.

— Да, поняла.

Он усмехается.

— Просто... притворись на пару секунд, что я твой старший по званию.

По моему телу пробегает дрожь.

— Да, сэр.

Он ухмыляется.

— Хорошо. А теперь пошли посмотрим, что там у нас на обед.

Я иду следом за ним, ненавидя то, что чем чаще я называю его «сэр», тем больше мне это нравится.