Обед гудит от энергии предвкушения. Нам не терпится начать исследования, начать собирать образцы и проводить тесты. Пока что всё, что мы видели, — это трава, небо, далекий лес и еще более далекие горы. Оказывается, Дарси и Джулиан потратили остаток утра на установку лабораторной палатки и готовку.

Наш обед — это простая трапеза из остатков рагу, еще большего количества овощной эссенции и консервированного хлеба. Я воздерживаюсь от вопроса Дарси, что это, блять, за консервированный хлеб такой, гадая, как долго подобное может храниться без холодильника. Все наслаждаются вином, кроме меня.

Как бы мне этого ни не хотелось, я не могу перестать думать о рации моей матери. Зачем ей было оставлять ее там? На нее напали? Ее вырвали у нее из рук? Я зацикливаюсь на моментах между тем, что есть в официальных отчетах; на трещинах, куда вещи могут провалиться и оставаться скрытыми десятилетиями.

— Эй, — произносит Дарси, легонько толкая меня локтем. Бен и Джулиан оживленно спорят о пушках, предмете, в котором Джулиан теперь считает себя экспертом, к явному раздражению Бена. Присутствие Дарси внезапно становится интимным и добрым, ее внимание приковано только ко мне.

— Ты в порядке?

Я знаю, о чем она на самом деле спрашивает. Как ты себя чувствуешь после того, как забрела на равнину и словила диссоциативный эпизод, без сомнения, из-за эмоционального потрясения от возвращения на чужую землю, которая навсегда сломала твою мать, а вслед за ней и тебя?

На какое-то безумное мгновение я подумываю ответить честно: что я чувствую себя дерьмово. Я думаю о траве на своей коже. О том, что я чувствовала, когда мне казалось, что я погружаюсь в землю, разлагаясь, и меня тошнит, мутит, но в то же время... это похоже на то, как кривая линия встает на свое место. Я смотрю на мозаику своей жизни, и впервые она складывается в полное, яркое изображение, становящееся ярче с каждой секундой. Неважно, что в это изображение вплетен страх, вместе с правдой, которую я не хочу знать.

— Да, — говорю я, улыбаясь. — Думаю, последствия гиперсна все еще дают о себе знать. Никогда не переносила его хорошо.

— И не говори, — отзывается Дарси, вглядываясь в мое лицо. — Никогда.

— А ты? — спрашиваю я, внезапно подгоняемая уколом раздражения. Почему это все должны беспокоиться обо мне? Мы все одиноки, у всех проблемы. — Ты оставила на Земле кучу тяжелого дерьма.

Дарси откидывается назад.

— Ты же знаешь, я не хочу говорить о...

— Поддержи меня, — вклинивается Джулиан, ничего не замечая вокруг, и перегибается через стол — уже пьяненький посреди дня. — Нам ведь должны разрешить по очереди пользоваться Джи-догом, верно?

Мы с Дарси таращимся на него.

Бен качает головой, словно умывая руки.

— Пушкой, — поясняет Джулиан тоном человека, снисходительно объясняющего что-то паре младенцев. — Джи-догом.

Дарси тянется за вином.

— Ясно, значит, больше мы сегодня ничего не сделаем.

— Джулс, — начинаю я, подаваясь вперед, словно у нас интимный разговор тет-а-тет, несмотря на непосредственное присутствие Дарси и Бена. — Ты хочешь по очереди делать что с Джи... с пушкой?

— С Джи-догом.

— Нет, — отрезает Дарси.

— Я не могу это выговорить, — смеюсь я.

Бен вздыхает.

Джулиан сверлит меня уничтожающим взглядом, но под действием вина выражение его лица смягчается, пока не переходит в улыбку.

— Носить. Использовать. Ухаживать за ним. Это только справедливо.

Бен наклоняется вперед, опираясь локтями о столешницу.

— Справедливо? Кто здесь вообще говорил о справедливости?

Джулиан разворачивается к Бену, его движения чересчур театральные, расхлябанные. Он щелкает Бена по плечу длинными пальцами.

— Ну, а что, если я буду один в поле, и на меня нападут. Кто меня спасет? Ты? Ты, Бенджамин, который занят в нескольких кликах отсюда, пытаясь залезть к Джилл в...

— Ладно, — обрываю я, хватая вино Джулиана и отодвигая его подальше. — Хватит сока из Напы для Джей-дога.

Дарси прикрывает рот рукой, очевидно смеясь и пытаясь скрыть это за кашлем.

Джулиан, даже не взглянув на свое конфискованное вино, устремляет на Бена умоляющий взгляд и складывает руки, словно в молитве. Его очки сползают на нос, и он поправляет их.

— Это только справедливо. По три часа на каждого, каждый день. Я буду так хорошо обращаться с этим смертоносным малышом.

— Кажется, Джулс под мухой мне нравится больше, — говорит Дарси, так чтобы слышала только я.

Бен закрывает глаза, вздыхает и открывает их секундой позже, словно надеясь, что Джулиан за это время исчезнет.

— Допивай вино, Флеминг. А потом иди спать.

Джулиан дуется.

— Наверное, ты хочешь, чтобы я умер.

— Наверное, — бормочет Бен.

Дарси бросает на меня взгляд. Взгляд, который говорит, что она все еще зациклена на фразе Пытаясь залезть к Джилл в. О том, что мы обе видели, как дернулся мускул на челюсти Бена, когда Джулиан это сказал, и мы обе это знаем.

Я бросаю на нее взгляд, который говорит: Только посмей хоть слово сказать, и я тебя прикончу.

Она лишь улыбается.

— Послушайте, — говорит Бен, явно сытый по горло всем этим и всеми нами, — я собираюсь осмотреть лес до того, как стемнеет. С Джи-догом, — добавляет он в ответ на полный надежды взгляд Джулиана. — Судя по всем показаниям, там должно быть биологически и географически безопасно. Но я собираюсь подтвердить это сам, прежде чем отпускать вас троих туда одних, только чтобы вы свалились в не нанесенный на карту овраг. Оставайтесь в лагере, пока меня не будет, ясно? Наслаждайтесь остатком дня. А завтра мы, черт возьми, займемся работой.

— Понял, босс, — отвечает Джулиан, небрежно отдавая честь.

— Спасибо, — говорю я, тут же об этом жалея. Спасибо? Господи, что со мной не так?

— А я думала, он тебе даже не нравится, — бормочет Дарси себе под нос, пока Бен направляется к выходу.

Джулиан тянется через стол, забирая свое вино оттуда, где я держала его в заложниках, и делает огромный глоток.

— И почему это ему безопасно идти в лес? Он что, типа, невосприимчив к оврагам или типа того?

Низкий голос вклинивается в разговор.

— Джонс?

Бен маячит у самого входа в палатку.

Я вздрагиваю, сердце бешено колотится. Неужели все видят, как горячая кровь стучит у меня в висках? Я вопросительно поднимаю брови.

Он кивает головой в сторону сгущающихся послеобеденных сумерек.

— Пошли, мне нужно показать тебе ту штуку.

Ах. Рация. Часть меня хотела забыть о ней; притвориться, что её не находили. На бумаге я здесь ради прогресса, ради человечества. Мне не нужны эти реликвии из жизни родителя, которого я едва знаю, родителя, чей опыт мне пришлось собирать по кусочкам из новостных роликов и интервью в прайм-тайм. Но всё же...

Я встаю и иду за ним, зная, какими взглядами сейчас обмениваются Дарси и Джулиан, и с ужасом ожидая момента, когда они останутся со мной наедине, чтобы устроить допрос с пристрастием и подкалывать меня по этому поводу. Я понимаю; их распирает от адреналина, нервов и возбуждения, и им нужно куда-то направить эту энергию. И, возможно, да, мне тоже. Но это ничего не значит. Это просто глупая влюбл...

Мои мысли обрываются, когда я понимаю, где мы. Бен придерживает полог своей палатки, приглашая меня внутрь. Я замираю. Это из-за рации?

Он ловит мой взгляд, и по его лицу пробегает несколько микровыражений, прежде чем оно останавливается на нечитаемой полуулыбке.

— Рация твоей матери у меня в палатке. Можешь подождать здесь, если хочешь, мне просто нужно её взять.

— Ясно, — говорю я; сердце стучит где-то в горле.

Я захожу за ним в палатку. Макушкой он задевает брезент. Здесь тесновато, теплее, чем снаружи, но не некомфортно. Он тянется вверх и включает фонарь, заполняя тени теплым светом. Мы находимся в нескольких футах друг от друга, но кажется, что тепло его тела окутывает меня.

— Вот мы и здесь, — говорит он, садясь на корточки и открывая сундук в изножье своей койки. Он что-то достает, закрывает сундук, встает и протягивает руку. Вот она: самая неприметная рация, которую я когда-либо видела. Технология не менялась десятилетиями. Она немного в стиле ретро, но в остальном точно такая же, как наши рации.

Я смотрю на устройство. Моя мать держала его своими теплыми пальцами, горячее дыхание из ее рта касалось его черной поверхности, прямо здесь, на этой планете. Может быть, даже в этой самой палатке. Какие страшные слова она произносила в этот предмет? Какой страх выражала? Стоило ли вообще хранить его или даже просто выбрасывать? Стоило ли это всего того молчания, которое она годами выстраивала между нами?

— Джонс?

Я возвращаюсь в настоящий момент. Широкая ладонь Бена протягивает мне рацию. У него мозолистые ладони, длинные, но с тупыми концами пальцы, словно он так же хорош в драке, как и в перезарядке винтовки на рекордной скорости. Не то чтобы перезарядка винтовок или драки — это сексуально. Это глупо, шовинистично и непривлекательно.

Он прочищает горло.

— Извини, — выпаливаю я, беря рацию и вертя её в руках. — Просто... видеть это здесь... — Я хмурюсь, глядя на него. Его взгляд мягкий, обеспокоенный, каким я его еще не видела, и мои ноги готовы подкоситься. Я пытаюсь придумать, что сказать. — Как ты понял, что она принадлежит ей?

Он протягивает руку.

— Позволишь?

Я киваю.

Он поворачивает рацию в моей расслабленной хватке, его грубые пальцы задевают мои, пока в поле зрения не появляется маленькая круглая наклейка: Джонс.

Мои колени снова готовы подкоситься, но уже по другой причине. Всё это становится слишком реальным. Моя мать, эта планета, всё, что здесь произошло. Всё то, чего мы до сих пор не знаем. Что, если всё самое худшее, что о ней говорят, — правда? Что она не лучше убийцы? Что исчезновение её команды вовсе не было загадочным, что она их убила?

— Джонс, ты в порядке?

Я сглатываю подступающую тошноту.

— Угу. Спасибо. Я пойду.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Пальцы Бена смыкаются на моем предплечье, удерживая меня.

— Ты уверена? Если тебе тяжело, мы можем...

Я резко поворачиваюсь к нему. Качаю головой.

— Спасибо. Нет. Я в порядке.

Я не могу выбраться оттуда достаточно быстро. Рация кажется бесконечно тяжелой в моей руке. Бомба замедленного действия. Осязаемая связь с правдой, о которой я не хочу размышлять. Я знаю об этом месте, о том, что произошло, достаточно, чтобы понимать, что я предпочла бы не прикасаться к этому. И не чувствовать.

Мои мысли возвращаются к Эндрюс. Так всегда бывает, когда я теряю контроль над ними. О том, как они с моей мамой были близки, как они сбегали вместе, чтобы побыть наедине. И как однажды Эндрюс исчезла, и моя мама нашла её глубоко в лесу. Я никогда не спрашивала об этом маму, но я видела, как она отвечала на вопросы об Эндрюс, об их отношениях, в интервью. Она никогда не любила говорить об Эндрюс. Из всего, что моя мать пережила на Планете, Эндрюс была темой, которая тревожила её больше всего.

Я не хочу думать о том, что случилось с Эндрюс.

Добравшись до своей палатки, я даже не тружусь включить фонарь. Падаю на колени, не обращая внимания на боль. Теперь мои руки дрожат, дыхание поверхностное. Я заталкиваю рацию под койку, подальше, в чернильные тени. Она с глухим стуком перекатывается один раз и замирает.

— И, блять, оставайся там.

Я чувствую что-то мягкое под руками. Опускаю взгляд, и у меня перехватывает дыхание. В тусклом свете я не заметила — по всему полу разбросаны крошечные зеленые ростки. Они проросли сквозь брезентовое дно палатки, обвиваясь вокруг ножек койки. Я срываю один росток, поднося его к лицу. Это просто растение. Маленькое, хрупкое создание.

Я встаю, всё ещё покачиваясь, и делаю долгий, глубокий вдох. Позволяю ростку выпасть из пальцев. Это место вгоняет меня в стресс. Мне нужно, блять, отвлечься, и не на Бена.