Я просыпаюсь на своей койке, всё тело ноет и чешется от пота. Я резко сажусь, вспоминая пистолет, Джулиана, боль...

— Нет, — говорит Бен, подходя и присаживаясь на край моей койки. — Ложись. Расслабься. В тебя стреляли, а потом ты потеряла сознание. Я подлатал тебя, но тебе понадобится время на восстановление.

Всё возвращается ко мне, как кошмар. Дарси, бьющаяся в оргазме, погружающаяся в русло реки. Джулиан с безумным взглядом, обвиняющий меня, направляющий на меня пистолет. И Бен. Добрый, терпеливый, ничего не подозревающий Бен. Что, по его мнению, здесь происходит? Что у нас у всех обычная заурядная лихорадка?

— Я вижу, как крутятся шестеренки в твоей голове, — говорит Бен, гладя меня по волосам. — Но мне нужно, чтобы ты расслабилась, хорошо? Тебе повезло, что ты жива. Если бы ты не увидела этот выстрел... — он сглатывает, отводя взгляд. — Отдохни. Мне нужно найти Джулиана.

— Но пистолет...

Он хлопает себя по бедру, и на меня накатывает волна облегчения, когда я вижу пистолет, надежно спрятанный в кобуру.

— Флеминга было нетрудно обезоружить, — говорит Бен, улыбаясь почти самодовольно. Одно это, его лукавая бравада, посылает легкую дрожь возбуждения в мой центр.

— Иди сюда, — бормочу я, тянусь к нему, внезапно охваченная эйфорией от осознания того, что я пережила выстрел, что Бен всё еще в безопасности, что он здесь, что его страх моей смерти означает, что я могу быть ему так же небезразлична, как и он мне.

— Мне нужно идти.

— Нет, иди сюда.

Он колеблется. Он в моей власти, но его взгляд чист, Ее влияние нигде не найти. Он сделал бы для меня что угодно. Я вижу это на его лице, эту безусловную заботу. Каждая его частичка сейчас сосредоточена на мне. От этого щемит в груди.

Он перестает сопротивляться.

Он забирается ко мне на койку. Он точно знает, чего я хочу, и мне это нравится. Оседлав меня, всё еще полностью одетый, с доверчивым выражением лица, уже озаренным неоспоримым желанием, он нежно тянет меня за нижнюю губу большим пальцем. Его голос, когда он говорит, такой глубокий, такой дразнящий, такой полный плотского обещания, что я выгибаюсь под ним.

— Если бы ты умерла, — бормочет он, — я бы сбросил на эту планету из космоса пятьдесят ядерных бомб. Не осталось бы ничего. Ни единого живого ростка.

Я улыбаюсь. Я ничего не могу с собой поделать. Я забочусь о нем, понимаю я, больше, чем о чем-либо в своей жизни. Больше, чем о своей матери. Больше, чем об этой богом забытой планете.

— Я бы сделала то же самое, — шепчу я.

Он улыбается в ответ.

Мы находимся в пузыре здесь, в моей палатке, в безопасной гавани, и я упиваюсь тем, как Бен говорит о моей гипотетической смерти. Как будто это разрушило бы его. Как будто он может любить меня. Моя огнестрельная рана пульсирует, но боль отдаленная, приглушенная. Всё, что меня волнует, — это тяжесть Бена на койке со мной, его палец на моем рту, ноющая боль внизу живота. Я обвиваю его руками и тяну вниз, наши рты сплетаются в требовательных стонах.

Он так добр ко мне. Так хорош для меня.

— Боже, от тебя я становлюсь таким твердым, — урчит он между поцелуями, его руки ищут путь под мою рубашку, горячие и грубые на моей коже.

Хорошо.

— Раздень меня, — выдыхаю я, когда его зубы находят чувствительное место под моим ухом.

Он останавливается, приподнимаясь, чтобы встретиться со мной взглядом. Его руки упираются по обе стороны от меня, мышцы напряжены. Такой великолепный.

— Мне нужно отвлечься, Бен. Ты мне нужен.

— В тебя стреляли. — Он покусывает мое ухо. — Я могу сделать тебе больно.

Он наклоняет голову, одаривая меня долгим, глубоким поцелуем. Он стонет в меня, и я отвечаю, сжимая его плечи жадными пальцами.

Я с пьянящим удивлением понимаю, что почти не чувствую боли — не с полным весом Бена на моем теле, не с его языком в моем рту, не тогда, когда я вся мокрая и готова для него.

— Мне не больно, когда твои руки на мне, — бормочу я. — Раздень меня.

На этот раз он повинуется.

Его движения нежны, но расчетливы, когда он стягивает мою рубашку через голову, стараясь не задеть повязку. Он расстегивает мои брюки карго, медленно снимает их и откладывает в сторону. Я голая, если не считать трусиков, уже почти полностью раздетая. Каждое движение мускулов Бена, его горячий взгляд, когда мои обнаженные груди встречаются с ночным воздухом... всё, что он делает, доводит меня до исступления.

В бреду желания я провожу рукой от своей груди до внутренней поверхности бедра, со вздохом произнося его имя.

Он всё еще полностью одет, пистолет всё еще пристегнут к его бедру. Он стоит надо мной, его горячий взгляд блуждает по моему телу, словно я — бесценный артефакт, произведение искусства.

— Посмотри на себя, — выдыхает он.

Я ловлю его взгляд и с далекой искрой облегчения вижу, что он всё еще Бен, всё еще мой. Не Ее. Никогда не будет Ее. Не пока я здесь.

Наконец, он берет мою задницу в свои теплые руки. Он сжимает ее один раз, затем стягивает мои трусики так медленно, что я могла бы кончить от одного только предвкушения. Когда он начинает снимать свою одежду, я тянусь вверх, хватая его за запястье.

— Нет, — говорю я, задыхаясь. — Оставь. Расстегни штаны.

Он делает, как я прошу, его взгляд ни на секунду не отрывается от моего.

— Достань свой член.

Он неловко стягивает трусы вниз, пока его член не освобождается. У меня слюнки текут при виде него.

— Посмотри на себя, — я не могу не повторить его слова. — Ты сделаешь для меня всё что угодно. Ты дашь мне всё что угодно. Ты бы трахнул меня прямо так?

Он стонет в знак согласия и жадно набрасывается на меня. Его рот страстно завладевает моим, и я наслаждаюсь дискомфортным давлением пряжки его ремня, впивающейся мне в бедро, холодным металлом его молнии, прижимающимся к моему животу. В нем таком есть что-то идеальное, словно он солдат, созданный специально для моего удовольствия. Всё, что мне нужно, — это его восхитительный член.

Но я всё еще хочу большего. Я хочу всего. И чем бы я ни была, что бы я ни могла дать, это принадлежит ему. Навсегда.

Я закрываю глаза, когда он целует мою шею, его рот спускается к ключице, к груди. Я ахаю, выгибая спину, когда он сосет один сосок, затем другой. Он нежно кусает. И всё это время его голый член скользит по моей киске, вверх-вниз, создавая то трение, которое мне так необходимо. Я насквозь мокрая. Если бы он наклонился под нужным углом, он мог бы войти... он мог бы заполнить меня, вдалбливаясь в меня снова и снова.

Я уже так близко. Всё, что ему нужно сделать, — это применить нужное давление в нужном месте. Моя кожа горит. Я хватаюсь за него, почти в бреду, целуя его, отчаянно потираясь о него, нуждаясь в большем.

— Бен, — задыхаюсь я.

Он понимает, чего я хочу.

Вдох: он отстраняется, кончик его члена дразнит мой вход.

Выдох: он с такой силой и так глубоко входит в меня, что я скольжу вверх по койке, и ее каркас содрогается.

Я издаю приглушенное проклятие, когда он выходит, а затем снова вдалбливается в меня. Снова. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Всего несколько толчков, и я уже на грани, готова сорваться.

На мгновение кажется, что палатки больше нет. Койки нет. Не существует ничего, кроме Бена и меня, наших тел, двигающихся в идеальном тандеме, натянутых от удовольствия. Он, полностью одетый. Я, голая и истекающая потом. Моя рана открыта и кровоточит, красное капает с повязки. Но для меня это прекрасно.

— Мне нужно коснуться тебя, — бормочет Бен, отрывисто, словно он так близок к оргазму, что ему стоит огромных усилий сдерживаться.

Я позволяю ему выйти из меня, как бы опустошенно я себя ни чувствовала. Я позволяю ему схватить меня за бедра и перевернуть. Мои глаза трепещут и закрываются, когда он тянет меня вверх, чтобы я прислонилась к нему, моя спина к его груди, голова на его плече. Он приподнимает меня за бедра, ровно настолько — блядь — и снова вдалбливается в меня под этим новым, более глубоким углом. Мгновение спустя его руки скользят вперед, одна дразнит мой сосок, другая опускается ниже, чтобы целенаправленными пальцами дразнить мою пизду.

Это Рай. Это блаженство. И когда его пальцы изгибаются вверх, надавливая на мой клитор, пока он трахает меня, я всхлипываю от экстаза.

— Вот так, — рычит он, его дыхание обжигает мне ухо. — Тебе это нравится?

Пряжка его ремня звенит с каждым толчком. Его армейские жетоны прилипают к поту на моей спине. Я ярко осознаю наличие пистолета, пристегнутого к его ноге. С этой мыслью мой центр сжимается, и волна оргазмической эйфории поглощает меня.

Джулиан прислоняется к дереву, опустив голову, опираясь рукой о серебристую кору. Он дышит тяжело, но поверхностно. Его другая рука опускается ниже линии талии, ритмично двигаясь. Он наваливается на дерево, упираясь плечом в ствол, его лицо — маска удовольствия. Его голова падает набок, и щека нежно прижимается к коре.

— Ты так близка, — бормочет Бен. — Ты такая узкая, такая мокрая, такая идеальная. Я мог бы трахать тебя целыми днями, Джонс.

Боль внутри меня сжимается и сжимается, пока я не начинаю задыхаться, извиваясь под прикосновениями Бена.

Узловатые ветви медленно опускаются. Две луны освещают равнину вокруг, трава мерцает, тянется, как всегда, жадно тянется к Джулиану.

Бен перестает двигаться. Он держит меня, его пальцы прижаты к моей чувствительной сердцевине, пока волна за волной удовольствия сотрясают меня.

Дерево за спиной Джулиана начинает меняться. Его кора движется и изгибается, открываясь, обнажая ужасную черноту за ней. Джулиан вздыхает, откидывая голову назад, погружаясь во тьму, словно это густое черное масло. И дерево подталкивает его внутрь, его корни обвиваются вокруг ступней и лодыжек, утягивая его вниз, вниз, в эту пасть.

Я начинаю спускаться со своей вершины в то же время, когда Бен кончает, и меня почти снова захлестывает, когда он выдыхает мое имя, издавая беспомощные тихие звуки, изливаясь в меня.

Спускаясь с этой невозможной высоты, я возвращаюсь к себе по одной молекуле за раз, медленно опускаясь с небес. Небо тускнеет и гаснет, и мы снова в палатке, и есть только я и Бен, тело к телу, эта тихая связь.

Он нежно укладывает меня, вытирая мне лоб. Он укрывает меня ласковыми словами. Застегивает штаны. Он осторожно промывает мою рану, а я почти этого не замечаю. Я всё еще в бреду от удовольствия, даже когда боль возвращается. Я вымотана. Когда он меняет мою повязку на свежую, я едва могу держать глаза открытыми. Он бормочет еще какие-то низкие слова, успокаивающие и интимно тихие. И когда он убеждается, что мне удобно, он исчезает на мгновение. Вскоре возвращаясь с чашкой воды и чашкой с таблетками, и я глотаю и то и другое, слишком уставшая, чтобы протестовать.

Я нахожусь на грани потери сознания, не в силах позволить себе отключиться, в ужасе от того, что когда я проснусь, Бен исчезнет.

Я не могу думать о Джулиане. Не буду. Это был кошмар. Нереально. Совсем как Дарси. Ничто из этого не может быть правдой.

— Джонс, — говорит Бен, произнося мое имя как ласку. Он целует меня в лоб. — Мне нужно пойти найти Флеминга, хорошо? Накачать его чем-нибудь сильным. Твои обезболивающие скоро подействуют. Постарайся немного поспать.

Но меня беспокоит не боль. Меня беспокоит Бен, там, снаружи. С Ней. Это Джулиан. Это Дарси.

— Останься, — протестую я, мой голос звучит откуда-то издалека. Веки такие тяжелые. Я так устала. — Останься со мной.

— Я ненадолго.

— Она заберет тебя...

— Тшш. Спи. Я вернусь прежде, чем ты успеешь заметить.

Я просыпаюсь в темноте, мое плечо ноет пульсирующей болью. Голова тоже болит, а тело ломит, оно стало негибким, сопротивляющимся движениям.

Я переворачиваюсь на здоровый бок на койке, вглядываясь в темноту, пока глаза привыкают.

— Бен?

Ответа нет.

Я смотрю на часы: три часа ночи. Сердце падает. Бен ушел. Всё в палатке — наш секс, его сладкие слова после — это размытый туман. Либо я схожу с ума, либо эти обезболивающие были сильными. Осторожно сев, я включаю фонарь, моргая от внезапного света.

И тут до меня по-настоящему доходит: Бен пошел за Джулианом. Боже. Он никогда его не найдет. Джулиан исчез. А свою рацию я оставила на равнине, бросила вместе с курткой.

Я должна пойти за ним, вернуть его сюда. Он может бродить по равнине, по лесу, совсем один. Я не могу просто сидеть здесь и страдать херней, с огнестрельным ранением или без.

Стиснув зубы от боли, я свешиваюсь за край койки, тянусь за одеждой, и что-то бросается мне в глаза. Куртка моей матери. Она перекинута через стул, который Бен, должно быть, принес сюда, теперь испорченная моей кровью. А на полу валяется, вероятно, выпавший из кармана, пока Бен перевязывал мою рану, дневник моей матери.

Я сижу неподвижно, глядя на блокнот так, словно он может внезапно пошевелиться или исчезнуть.

Иди найди Бена. Иди за ним, пока с ним что-нибудь не случилось, если уже не случилось.

Дневник зовет меня.

Я медленно сползаю с кровати. Плечо горит. Встаю на четвереньки, и странное ощущение заставляет меня опустить взгляд. Пол покрыт ковром из растений. По телу пробегает дрожь. Так было всегда? Оно выросло только для меня? Впиваясь пальцами в мох, я знаю, что верно второе. Я, блядь, ненавижу это. Я уже собираюсь вырвать комья этой поросли, вырвать их с корнем и раздавить в кулаках, когда что-то останавливает меня.

Голос.

Нет, ощущение, знание. Это то же самое, что я чувствовала, когда прижималась голой кожей к деревьям в лесу и узнавала их возраст. Тот же зов, что я испытала, когда впервые наткнулась на водопад моей матери. Ужасное желание разложения, желание погрузиться, быть проглоченной целиком и убаюканной в Ее утробе. То же самое чувство, с которым я всегда ощущаю Бена, когда он движется по лесу.

Я внимательно прислушиваюсь.

Травы шепчутся под двумя лунами, струясь, как невозмутимое море. Пока... Вот — Бен. Я чувствую его движения, ботинки по темной почве, тело, пробирающееся сквозь высокую траву. Он жив.

Слава богу.

Я тянусь к дневнику матери, прижимая его к груди. Затем ползу обратно в постель, ахая, когда плечо дергается, блокнот в руках. Я тяжело дышу; даже это небольшое движение лишило меня сил. Я никак не смогу пойти за Беном сейчас. Я просто потеряю сознание по дороге.

А этот дневник важен. Мне нужно прочесть его сейчас, чтобы понять это место. Чтобы понять мою мать, чтобы понять себя. Она оставила его для меня, зная, что я приду сюда. И какую бы правду она ни оставила на этих страницах? Я не смогу двигаться дальше, пока не узнаю ее.