Котов и Карасев ушли решать важные оперативные вопросы, а я, как дурак, остался валяться в тесной палате. С гораздо большим удовольствием присоединился бы к товарищам, но Андрей Петрович пообещал связать меня и намертво примотать к кровати, если попробую свалить из госпиталя. Есть ощущение, это была не пустая угроза.

Как только их шаги затихли в коридоре и наступила тишина, измотанный организм моментально предъявил счет за все авантюры предыдущих дней. Навалилась такая невыносимая усталость, что даже пошевелить пальцами казалось непосильной задачей. Вернулась глухая пульсация в затылке, плечо снова разнылось. Зато мое самоедство по поводу вынужденного бездействия закончилось. Стало немного не до этого.

Ненавижу чувствовать себя беспомощным, но еще больше ненавижу изнуряющую боль. Она меня задолбала, если честно. Бесит!

Только собрался задремать, скрипнули петли, на пороге возникла пожилая санитарка. В руках она держала два эмалированных лотка. В одном лежали вата и бинты, в другом — шприцы. Следом за ней в палату просочился хмурый военврач. Не Тимошин — другой, мне не знакомый.

— Давай, герой, скидывай рубаху, — скомандовал эскулап, приблизившись к койке. — У нас перевязка.

Спорить не стал. Послушно, сквозь стиснутые зубы стянул через голову казенное белье.

Врач действовал быстро, без сантиментов. Ножницами с тупыми концами разрезал пропитанные кровью бинты, подцепил их пинцетом и бросил в таз, который стоял тут же, возле кровати. Внимательно осмотрел торчащий из раны резиновый дренаж.

— Терпи, — сухо велел он, затем щедро обработал края раны чем-то ледяным и нестерпимо жгучим. Запахло спиртом и йодом. Наложил поверх раны свежие марлевые подушечки, туго перебинтовал плечо.

Санитарка тем временем выудила из лотка два шприца. В одном была какая-то маслянистая жидкость, в другом — обычный раствор.

— Сейчас уколем камфору для поддержки сердца, и пантопон, чтобы поспал нормально, — пробормотал доктор, — Отключишься быстро. Сопротивляться препарату не советую. Сон для тебя при таком состоянии — главное лекарство.

Военврач сделал укол, санитарка забрала лотки и они оба вышли из палаты. Ни «здравствуйте» тебе, ни «до свидания».

Я поудобнее улегся на подушку, закрыл глаза. По венам почти сразу побежала тяжелая, убаюкивающая волна. Очертания беленого потолка смазались. Сознание провалилось в густой, темный омут без сновидений.

Пробуждение вышло резким. Словно кто-то невидимый отвесил мне конкретного пинка.

Открыл веки, уставился в пустоту. Дыхание перехватило от странного, необъяснимого чувства тревоги, колючим холодком прокатившегося вдоль позвоночника. Не могу объяснить причину такого состояния, но чуйка почему-то буквально билась в истерике. Вопила на все голоса.

Полежал минут пять, прислушиваясь к звукам и пытаясь понять, какого черта происходит. Лучше не стало. Хотя за дверью, в коридоре стояла абсолютная тишина, а в палате я был один. То есть очевидной причины для тревоги не имеется.

На улице уже стемнело, настенные часы показывали начало первого ночи.

— Что за хрень… — пробормотал себе под нос.

Затем принял сидячее положение и спустил босые ноги на прохладные доски пола. Голова слегка кружилась, однако боль в плече притупилась и общее состояние казалось на удивление неплохим. Если не считать этой внутренней панической истерики, все остальное — можно сказать, в норме.

Сполз с кровати, подошел к окну, отодвинул край старого суконного одеяла, выполняющего роль светомаскировочной шторы.

На горизонте, там, где угадывалась линия передовой, небо периодически вспыхивало бледными зарницами. Низкие, тяжелые тучи клубились над Свободой, собираясь в сплошной грозовой фронт. Вдалеке глухо, раскатисто ворчал гром, сливаясь с артиллерийской канонадой. Дождь еще не начался, но чувствовалось, что вот-вот снова вольет.

В окно мне было видно внутренний двор. Там царила суета. Во тьме едва угадывались силуэты «полуторок» — узкие щели светомаскировочных насадок бросали на асфальт тусклые желтые полосы. Санитары сгружали носилки. Привезли новую партию тяжелых.

Остро захотелось курить.

Настоящий Соколов подобных привычек не имел, а вот майор Волков в прошлой жизни дымил как паровоз, особенно в моменты крайнего напряжения. Сейчас, видимо, все нервяки, что копились с первого дня пребывания в 1943 году, прорвали плотину. Организм требовал удовлетворения старых потребностей.

Обернулся, внимательно осмотрел комнату.

На маленькой, скромной тумбочке, притулившейся в углу, стояла кружка с остывшим чаем и миска, в которой виднелась какая-то каша. Судя по всему, приготовленная на воде. Все. Больше ничего. Гимнастерка и галифе ожидаемо отсутствовали. Их отправили в прачечную на прожарку. Зато рядом рядом с койкой обнаружились стоптанные суконные тапочки. Уже неплохо.

Придется щеголять по коридорам в одном исподнем. Халата не выдали, но казенная бязь нательной рубахи и кальсон выглядит вполне пристойно. Да и вряд ли кто-то будет заглядываться на меня в госпитале. Женская часть персонала столько дерьма тут видит, иногда в буквальном смысле, что разгуливающие в нательном белье лейтенанты эротических фантазий не вызовут. А курить хочется так, что уши пухнут.

Прошлепал босыми ногами к кровати, натянул тапочки и вышел в коридор. Двигался осторожно, без суеты. Да, мне однозначно стало лучше, но с резкими движениями лучше повременить.

В коридоре царил полумрак. Дежурное освещение присутствовало, только пользы от него было не особо много.

Остановился, посмотрел по сторонам, изучая обстановку.

Насчитал в изоляторе пять палат. Три из них сейчас заняты не по назначению. В первой лежу я. Меня почему-то решили поселить отдельно от остальных пациентов. Вторая пустует. Третью занял Савельев. У его двери, сидя на стуле, клевал носом одинокий боец с ППШ на коленях. Тот самый бедолага, которому Котов сегодня устроил спектакль.

Четвертая палата тоже свободна. А вот пятая, которая находится чуть в стороне, в небольшом аппендиксе, на данный момент — самое важное во всей Свободе место. По крайней мере для меня. Там лежит Крестовский.

Как я это понял? Да потому что возле комнаты дежурили сразу два конвойных. Не сидели на стульчике, как тот, что охраняет Савельева, а замерли по стойке «смирно», с автоматами наперевес.

— Вот сука, — тихо хмыкнул я вслух, — Даже в полудохлом состоянии эта тварь ухитряется быть на особом положении.

Пара бойцов на одного Воронова. Да уж. Видимо, Назаров решил не рисковать. Слишком опасен Пророк.

Я прошел к выходу из изолятора. Никто из красноармейцев на меня не отреагировал. Лейтенант Соколов не входит в их зону ответственности. Миновал пустующий пост дежурной медсестры, вышел на улицу.

Ночной воздух был влажным и душным. Гроза надвигалась стремительно. Раскаты грома становились все громче.

Спустился по ступеням, подошел к раскидистой липе.

Мимо, как по заказу, пробегал уставший водила.

— Браток, угости табачком, — окликнул парня.

Тот молча сунул мне в руку измятую папиросу, чиркнул спичкой, а затем снова рванул по своим делам.

Я глубоко затянулся, тут же почувствовал, как неприученные к табаку легкие лейтенанта сжались от спазма. Закашлялся, выдыхая дым. Зато на душе стало хорошо.

Нет, все эти пагубные привычки — исключительно «хотелки» мозга. Он просто ищет, чем заткнуть сосущую дыру внутри, когда случается нервяк. Вот и все. Осталось только понять, что конкретно сейчас так беспокоит мое подсознание.

Предчувствие? Бред какой-то… Все же хорошо. Котов решает с Понырями и Савельевым. Ищет предателя в штабе. Я — вполне себе жив и почти здоров. Шизик… Ну этот один черт сдохнет. Придется ему помочь. Снова. Пока не знаю как, но есть время придумать способ.

Привалился здоровым плечом к шершавому стволу и принялся наблюдать за разгрузкой.

Санитары работали споро. С кузова очередной машины бережно сняли носилки с бойцом. Его голова была замотана окровавленными бинтами так, что торчал только нос.

Внезапно на крыльце госпиталя появилась знакомая фигура. Гимнастерка, затянутая под портупею, юбка чуть ниже колена, темная прядь, выбившаяся из-под берета. Скворцова.

Это было так неожиданно, что я снова подавился дымом. Закашлялся, как малолетка, впервые решивший попробовать папироску.

— Несите сюда, — велела Елена Сергеевна санитарам, — Первая операционная, Тимошин уже ждет. Быстрее давайте.

Сначала испытал чувство сильного удивления. Зачем Скворцова притащила раненого в Свободу, если сама служит в Золотухино?

Но потом, когда она назвала фамилию хирурга, понял. Скорее всего, дело в парне с замотанной головой. Тимошин отличный врач, это факт. Думаю, Елене Сергеевне понадобилась его помощь. Случай, наверное сложный. Или возможностей ПЭП не достаточно конкретно для этого раненого.

Синеглазка проводила санитаров внутрь, затем снова вышла на крыльцо. Устало потерла виски и двинулась к машине. Так уж вышло, что путь был только один — мимо старой липы.

Естественно, Скворцова чисто физически не могла меня не заметить. Она споткнулась на ходу, сделала еще один шаг, а потом остановилась. В неверном свете луны ее синие глаза казались почти черными.

— Лейтенант Соколов, — голос Елены Сергеевны дрогнул. — Неужели вы все-таки в госпитале? Это чудо какое-то. Вас уговорили подлечиться?

— Да что вы! Ни в коем случае. Просто дышу воздухом, — спокойно ответил я, делая очередную затяжку. — А вы, гляжу, привезли сложного пациента? Сами не справляетесь?

Черт его знает, почему, но стоит нам оказаться рядом, начинаю вести себя как настоящий придурок. Ведь совсем другое хотел сказать. Например, что ужасно рад ее видеть.

— Конкретно в данном случае — не справляюсь. Вы правы. Потребовалась помощь более квалифицированных врачей, — спокойно ответила Скворцова.

Мы замолчали. Оба. Между нами отчетливо ощущалось напряжение. То самое, оставшееся неразрешенным после поцелуя в Золотухино.

Синеглазка будто чего-то ждала. Может, продолжения. А может, объяснений или хотя бы намека, что моя резкая холодность — это ошибка.

Внутри глухо заворочалось предательское желание шагнуть навстречу, прижать эту невероятную женщину к себе. И пошло все к черту. Но холодный рассудок жестко пресек дурацкий порыв.

Нельзя. Рядом со мной — зона риска. В большинстве случаев — смертельного риска. Чем дальше Скворцова от лейтенанта Соколова, тем лучше для нее.

— Так вы повышайте свою квалификацию, чтобы не полагаться на других, — произнес я ровным, отстраненным тоном. — Рад видеть вас в добром здравии, товарищ военврач. Удачной обратной дороги.

Скворцова едва заметно вздрогнула. В ее глазах мелькнула острая, неподдельная обида. Елена Сергеевна кивнула, круто развернулась и пошла к машине. Ни слова на прощание не сказала.

Хлопнула дверца. Двигатель фыркнул, автомобиль тронулся вперед и через пару минут растворился в ночной темноте.

Я стоял у этой чертовой липы, смотрел вслед. В голове крутилась только одна мысль: " Господи, ну что же я такой мудак?"

Очередной раскат грома разорвал тишину, прокатился прямо над крышей госпиталя. Пора было возвращаться в палату.

Только сделал пару шагов к зданию больнички, как входная дверь распахнулась. На крыльцо вышел человек. И снова он мне был знаком. Прямо не госпиталь, а передача «Ищу тебя». На ступенях замер подполковник Борисов. Заместитель начальника контрразведки фронта собственной персоной.

Появление руководства такого уровня, да еще посреди ночи, выглядело, мягко говоря, странно.

Петр Сергеевич спустился по порожкам, остановился. Вытащил из кармана портсигар, но тут же спрятал его обратно. Он явно о чем-то думал. Причем думал очень напряженно. Его действия были машинальными, механическими.

— Товарищ подполковник, — я направился к Борисову, — Разрешите обратиться?

Заметив меня, замначальника контрразведки фронта вздрогнул, как-то нервно оглянулся. Я бы сказал, что он испугался. Сказал бы… Если бы это не звучало как бред. С хрена ли подполковнику бояться какого-то лейтенанта?

Борисов взял себя в руки, сделал шаг навстречу.

— Соколов? Ты же должен лежать в постели, а шляешься по улице, — его голос звучал хрипловато.

— Духота в палате, товарищ подполковник. Вышел проветриться, — отчитался я.

— Понимаю, — Петр Сергеевич кивнул и снова полез в карман. Что за хрень? Он реально взволнован. — Наслышан о твоих подвигах. Назаров все уши прожужжал. Грамотно сработали с группой. Взять Пророка живым — это дорогого стоит.

Борисов говорил правильные вещи, но мне, хоть убейся, в каждой фразе слышалась фальшь. И поведение… Оно было ну очень странным. Подполковник переминался с ноги на ногу, его взгляд постоянно ускользал куда-то в сторону. И еще — он будто торопился быстрее от меня избавиться, закончить беседу.

— Товарищ подполковник, разрешите вопрос?

— Валяй, лейтенант. Только коротко.

— Что с Понырями? Разобрались?

Борисов небрежно повел плечом, рука, которую сунул в карман, вынырнула обратно. Пальцы сжимали что-то блестящее. По-моему, зажигалку.

— Все нормально. Ситуация под полным контролем. Группы работают, оцепление усилено. Иди спать, Соколов.

Большой палец Борисова привычным движением откинул крышку и тут же закрыл ее обратно.

Щелк. Клац.

Потом еще раз.

Щелк. Клац.

Ритмичный, звонкий металлический лязг немецкой зажигалки. Очень похоже на…

Меня с головы до ног окатило ледяной волной. Мир вокруг словно замер. Грохот артиллерии и раскаты грома превратились в глухой ватный фон. Мозг с бешенной скоростью принялся выдавать факты, на которые я прежде упорно не обращал внимания.

Кто имел беспрепятственный доступ к расписанию передвижения штабных машин?

Кто мог без лишней суеты достать несколько комплектов формы?

Кто способен без помех проникнуть в палату к Савельеву и припугнуть его так, что майор Генштаба готов утаивать данные?

Кто убеждал Назарова, что лейтенант Соколов — мутный тип, которого необходимо проверить?

Кто получал полные отчеты от Сергея Ильича о каждом действии группы?

Сука! Ответ один. Заместитель начальника контрразведки фронта.

Подполковник Борисов — предатель. Напарник Воронова. Человек шизика в самом высшем эшелоне руководства.

Инстинкты сработали быстрее, чем я осознал суть своих действий. Нарушая все правила, Устав и субординацию, резко шагнул вперед, перехватил левое запястье Борисова, дернул его вверх. Край рукава задрался.

Пусто. Браслета нет. Но на коже — светлая, незагорелая полоска. Его сняли совсем недавно.

Наши взгляды встретились. Буквально секунда, и Борисов все осознал. Понял, что не просто так лейтенант хватает его за руки.

Тут же время и события ускорились. Подполковник правой рукой ударил меня под дых, в район солнечного сплетения. Резко, неожиданно и, чего уж скрывать, подло.

Воздух со свистом вылетел из легких. Диафрагму парализовало спазмом. Пальцы, крепко державшие запястье предателя, разжались сами собой. Я согнулся пополам, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Каким чудом не завалился на бок, не знаю.

Сквозь пелену боли уловил движение. Рука подполковника скользнула в карман галифе, не к кобуре, где у него табельное. Похоже, еще один ствол. Так сказать, незарегистрированный. Тут же послышался щелчок.

Единственное, о чем успел подумать — это конец. Предатель собирается убить меня, а я — в одних портках. Ну что за твою мать⁈

И в этот самый миг со стороны въезда во двор раздался рев мотора. В открытые ворота влетела санитарная полуторка. Тормоза отчаянно взвизгнули. Узкие лучи фар, прикрытые светомаскировочными щитками, мазнули по стволам деревьев, выхватывая наши силуэты. На крыльцо выскочили санитары.

— Еще привезли! Носилки давай! — рявкнул кто-то хриплым басом.

Эта суматоха спасла мне жизнь. Борисов понял, даже если успеет выстрелить, тут же набегут люди. Пока разберутся что к чему, не факт, что он сможет уйти. А ему сейчас свалить подальше от госпиталя хотелось сильнее, чем грохнуть меня.

Подполковник глухо выругался, сунул оружие обратно, сорвался с места и побежал к дальнему ограждению.

Мне, наверное, стоило поднять шум, кричать: " Держи гниду!", но я банально не мог этого сделать. Чисто физически.

Медленно, матерясь сквозь зубы, разогнулся. В глазах плясали темные круги, в башке стоял гул. Мысли метались, как взбесившиеся блохи.

Зачем Борисов приперся сюда среди ночи? Почему выдал себя? У него долгое время получалось водить за нос всех. В том числе и меня. Я ведь изучал паттерны его поведения. Подполковник показался мне чистым.

А сейчас вдруг он так бездарно спалился. Даже не браслетом и зажигалкой — дальнейшей реакцией. Попыткой выстрелить, побегом.

Вот это реально залет. Мало ли, что я там увидел? Слова лейтенанта против слов подполковника — хрень полная. Тем более, если Савельев один черт будет отрицать наличие второго человека.

И тут же пришло понимание.

Воронов! Как только он заговорит, подполковнику — трындец. Не важно, когда это случится. Через две недели, через месяц. Все равно итог один.

И Савельев. Да, он напуган, но сегодня Котов уже смог его тряхнуть и выбить часть правды.

Андрей Петрович отчитался Назарову, тот, естественно Борисову. Подполковник понял, что сам себя загнал в ловушку. Он явился в госпиталь, дабы подчистить хвосты. Однако его план пошел по одному месту.

Превозмогая боль от удара и пульсацию в плече, спотыкаясь на ходу, я двинулся ко входу в госпиталь. Хотел бы сказать — побежал, но нет. Плелся, как подыхающая черепаха.

В изоляторе было тихо. Слишком тихо. У палаты Савельева лежал красноармеец.

Подошел вплотную, присел рядом. Лицо парня потемнело, на шее четко виднелась багровая, вдавленная в кожу борозда. Задушен. Профессионально, со спины. Перекрыли сонную артерию тонкой удавкой — тихо и наверняка.

Поднял голову, посмотрел в сторону закутка, где находится палата Воронова. Никого. Оба бойца испарились.

Так понимаю, Борисов либо отправил их восвояси, что вряд ли, — они ведь потом доложат, от кого получили приказ бросить пост. Либо… И это более вероятно… Подполковник их тоже убил, но не здесь. Велел пойти с ним, увел к черному входу и там замочил. Грохнуть троих одновременно гораздо сложнее, чем по одному.

Встал на ноги, толкнул дверь палаты Савельева, переступил порог. Свет луны, падающий в окно, был совсем тусклым. Тучи то и дело закрывали небо. Но даже при таком освещении я сразу увидел майора.

Темное пятно уже успело расползтись по серой наволочке, пропитав ткань. Прямо по центру лба Савельева зияло аккуратное пулевое отверстие. Выстрел был сделан в упор, скорее всего, через мягкий предмет, чтобы заглушить хлопок. Ну или товарищ подполковник пользуется буржуйским оружием с глушителем. Не успел во дворе разглядеть, чем он там в меня тыкал. В любом случае, это не табельный ТТ.

— Твою мать… — тихо высказался я вслух.

Развернулся, вышел из палаты и двинул к Воронову. В принципе, уже понимал, что там увижу, но хотел убедиться.

Борисов явился в госпиталь, чтобы реально подчистить хвосты. Есть ощущение, если бы я не вышел на улицу, лежал бы сейчас с дырочкой промеж глаз. Меня подполковник тоже планировал убрать. Вот, почему он нервничал. Одна крохотная деталь в виде отсутствующего лейтенанта Соколова, и шикарный план сыплется как карточный домик.

Вошел в палату, остановился. Капитан Воронов лежал на кровати. Правая его рука свесилась вниз. Висок был буквально разворочен выстрелом. На облупившейся стене застыли ошметки мозгов вперемешку с густой кровью.

Забавно, Крестовский умер точь-в точь, как Лесник. А то, что он умер — сомневаться не приходится. Я не про Воронова, а именно про Крестовского. «Колокола» под рукой у него нет.

Стоял на пороге комнаты, смотрел на труп бывшего капитана НКГБ и не чувствовал ничего. Абсолютная пустота внутри. Были только две мысли, которые медленно сменяли друг друга.

Первая — шизик соврал. Он сдох, а я — жив.

Вторая — какая дурацкая смерть для человека, возомнившего себя демиургом.