На госпитальной койке я провел ровно четверо суток. На большее моего терпения не хватило. Да и организм, на удивление, быстро справлялся с последствиями случившегося. Даже плечо перестало гореть огнем. Непрекращающаяся пульсация сменилась ровным, вполне терпимым зудом — верный признак заживающих тканей. Остатки американской дряни тоже выветрились окончательно.

Тимошин, конечно, топал ногами и уже привычно грозился привязать меня к кровати, если не угомонюсь, но воплотить данную затею в жизнь ему не удалось. Спустя четыре дня после ночи, когда были убиты Воронов и Савельев, я благополучно покинул территорию лазарета.

Не сам, конечно. С помощью Котова. Ситуация вокруг фигуры Борисова была настолько нестандартная и, чего уж скрывать, поганая, что капитан согласился вызволить своего оперативника из загребущих рук эскулапов. Потому как все силы контрразведки штаба были брошены на поиски сбежавшего подполковника.

Первым делом мы отправились в Управление. Пока шли, Котов ничего особо рассказать не успел. Только расспрашивал. В основном о Шульгине. Очкастая гнида все эти четыре дня являлся в госпиталь как по расписанию. Вынюхивал, выведывал, уточнял детали. По-русски говоря, допрашивал. Но вежливо. Видимо, старшему следователю запретили давить на героя. Тем более, я стал важным свидетелем, который последним видел подполковника.

И кстати, насчет двоих красноармейцев, охранявших Воронова, мои подозрения оказались верными. Их нашли у черного входа, в виде трупов, естественно.

Вместе со старшим следователем приходил и Белов. Мне пришлось рассказать им все. В рамках возможного. Про ночную встречу с Борисовым, про сведения, полученные от Савельева, про все факты, указывающие на Борисова. В общем, то, что они и без меня уже знали из отчетов Котова.

Буквально перед моим выходом из госпиталя московская комиссия отчалила обратно в столицу. Там случилось свое ЧП. Вскрылся факт исчезновения важных бумаг у подполковника Литвина. Вот ведь неожиданность! Это я так отреагировал на новости, полученные от Белова. Именно он рассказал об усложнившемся положении Желтушного.

Никита Львович сердечно попрощался со мной, крепко обнял и велел обращаться в случае необходимости.

И вот теперь я снова возвращался в строй. Если честно, с огромной радостью. От унылых госпитальных стен у меня началась депрессия.

Как только вошли с Котовым в Управление, сразу отправились в родную оперативную комнату. Там нас ждала вторая часть группы — Карасев и Сидорчук. Оба они выглядели удрученными и, как мне показалось, сильно разочарованными в этой жизни. Предательство Борисова ударило по всем, чисто психологически.

Карасев уже привычно сидел на своем излюбленном месте — на подоконнике. В его пальцах, отражая солнечный свет бликами, мелькала монета.

Сидорчук методично помешивал кашу, которую в котелке варил на буржуйке. По большому счету, отобедать можно и в столовой, но вот эта гречка, приготовленная Ильичом, она была не просто едой. Она была символом, что хотя бы какие-то моменты остаются неизменными.

Мы с Котовым вошли в комнату. Он протопал к столу, уселся. Я выбрал местечко возле стены, подпёр ее здоровым плечом. За эти четыре дня так насиделся и належался, что за радость было просто походить или постоять.

Андрей Петрович собрался что-то сказать, но дверь снова распахнулась, на пороге появился Назаров.

Выглядел майор так, словно похоронил всю семью. Серое, землистое лицо, глубокие тени под глазами, впалые щеки. Сергей Ильич прошел к свободному стулу, рухнул на него. Замер, уставившись в одну точку.

Пожалуй, впервые за все время я видел Назарова в подобном состоянии. Вся эта история его конкретно подкосила. Он, конечно, старался не показывать настоящих эмоций, но я прекрасно видел, как тяжело майор переносит вскрывшуюся о заместителе начальника контрразведки фронта правду. Тем более, сначала был Воронов — друг, товарищ, почти брат. А теперь — еще и Борисов.

Мы молча смотрели на Сергея Ильича, вопросов не задавали. Ждали.

— Ушел, гнида, — наконец, глухо произнес Назаров. Он покачал головой, горько усмехнулся, — Испарился. Словно и не было никогда подполковника Борисова.

Карась поймал монету, сжал ее в кулаке. Котов тихо выругался. Только Ильич продолжал методично помешивать кашу, заправленную тушенкой.

— Всех подняли на уши. Каждый квадрат прочесали. Проверили все близлежащие села. Ни-чер-та! — Назаров резко ударил кулаком по столу, — Ни единого следа не оставил. Сука…

Сергей Ильич замолчал, в комнате повисла тишина.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — Осторожно спросил я, — В Понырях предотвратили диверсию, так ведь? Товарищ капитан рассказывал. Неужели там совсем не осталось следов или ниточек, за которые можно уцепиться? Помощники? Исполнители?

Назаров достал пачку «Беломора». Сломал первую спичку, коротко выругался и чиркнул второй.

— Чисто, Соколов, — Он выпустил струю дыма. — Радует, что вовремя успели. Иначе полыхнуло бы так, что до самого Курска зарево стояло бы. Тут видишь какое дело… — майор тяжело вздохнул, — Как только от тебя поступила информация о случившемся в госпитале, мы сразу поняли, где именно искать. Подполковник ровно за день до этого ездил с проверкой в Поныри. Но там он все сделал сам. Без всяких групп прикрытия и лишних свидетелей. Сам всё подготовил. Использовал полномочия заместителя контрразведки фронта на полную катушку. Заявился на станцию, завалил начальника караула проверкой документации, а сам спокойно отправился к сливо-наливной эстакаде. Влепил магнитную кумулятивную мину с химическим замедлителем прямо на главную магистральную задвижку резервуарного парка. Заряд рассчитал идеально. В его планы не входило разносить станцию к чертям. Взрыв должен был просто снести чугунный вентиль, чтобы тысячи тонн авиационного бензина из стационарных хранилищ хлынули наружу. А чуть в стороне воткнул радиомаяк. Люфтваффе оставалось только прилететь на сигнал и сбросить «зажигалки» в готовое топливное озеро. Северный фас дуги лишился бы горючего накануне наступления. Ну и от Понырей ни черта не осталось бы.

Назаров глубоко затянулся. В его голосе зазвучала горькая, почти детская обида человека, у которого внезапно выбили из-под ног почву.

— Все просчитал, гнида… И ты знаешь, у него получилось бы. Нас спасла случайность. То, что ты вышел на улицу. Борисов шел зачищать концы. Разом. Савельева, который сложил два и два после лесосеки и угроз. Пророка, ставшего опасной обузой. Ну и тебя. Если бы задумка удалась, утром просто нашли бы трупы. И все. Никто не заподозрил бы заместителя начальника контрразведки.

Майор посмотрел мне в глаза.

— Тебя, лейтенант, подполковник, похоже, желал пустить в расход особенно горячо. Поперек горла ты ему встал. Казакова спас, Савельева вытащил, Пророка взял…

— Думаете, Борисов давно стал частью сети? — спросил я.

Сергей Ильич криво усмехнулся.

— Не думаю. Знаю наверняка. Подполковник в бегах четвертые сутки, но мы тут тоже без дела не сидели, рыли землю носом. Запросили кадровиков, подняли путевые листы. И знаешь, какая картина вырисовывается? Весна этого года. Апрель-май. Самая горячая пора. Особые отделы НКВД переформировывают в СМЕРШ. Наш беглый Борисов тогда мотался по тылу. Ждал назначения на должность заместителя начальника контрразведки Центрального фронта. А где располагался главный перевалочный пункт? Где формировались штабы перед переброской на дугу?

— В Воронеже, — продолжил я мысль майора. — Там же, где происходила вербовка остальных подельников.

— В точку, Соколов. Борисов в этот период находился в Воронеже. Координационные совещания на стыке двух фронтов, инспекции госпитальных баз, проверка узлов связи. Допуск везде — максимальный. Там его Воронов и нашел. думаю, через Федотова. Сам-то капитан официально числился в госпитале, очень далеко от Воронежа. Грамотно сработал, ничего не скажешь. Завербовал не рядового исполнителя, а будущего заместителя начальника контрразведки фронта. Заранее заложил мину под самый фундамент Ставки. Знал, тварь, куда метить.

Сергей Ильич помолчал немного, затем продолжил:

— Вадис чернее тучи ходит. Да мы все… Петр Сергеевич Борисов… Вы хоть понимаете, какая у него биография? Сын питерского рабочего. Путиловец. В комсомоле с девятнадцатого года. В Гражданскую рубал беляков на Южном фронте. Потом Средняя Азия, гонял басмачей по барханам. Два ранения, орден Красного Знамени. Плоть от плоти системы. Он эту власть своими руками строил!

Назаров затушил папиросу, тут же вытащил следующую. Посмотрел на нее, будто не понимает, зачем она оказалась в его руке.

— Как⁈ Чего ему не хватало? — в голосе майора звучала настоящая боль, — Должность, возможности колоссальные, доверие абсолютное. Как такой человек мог продаться Абверу? За какие коврижки? У меня в голове не укладывается. Где мы проморгали момент, когда чекист превратился в мразь?

Вопрос остался без ответа. Котов молча смотрел на столешницу, Карась пялился в окно. Даже Сидорчук перестал шкрябать ложкой по котелку.

Пожалуй, я мог бы обосновать Назарову поступок Борисова. Мой опыт подсказывает — продаются все. Вопрос лишь в цене. Кому-то достаточно тридцати серебряников. Кто-то в замен просит спасти жизнь близкого. Идеальных людей не бывает. У каждого есть своя болевая точка — страх за семью, скрытый порок, затаенная обида на систему или банальное, всепоглощающее властолюбие, которому стало тесно в заданных рамках. Борисов имел свою причину. А Крестовский гениально ее использовал. Какую? На этот вопрос может ответит только подполковник. Но мы с ним вряд ли теперь увидимся.

— Розыскные мероприятия продолжаются, — Назаров поднялся. — Ориентировки разосланы во все армейские комендатуры, вплоть до тыловых округов. Передан приказ брать живым или мертвым. Но чует мое сердце, ушел он за линию фронта. С его опытом, допусками и знаниями паролей пересечь «передок» — раз плюнуть. Ладно. Работаем дальше, товарищи оперуполномоченные. Отдыхать некогда.

Майор окинул всех нас мрачным взглядом и покинул кабинет.

Карасев спрыгнул с подоконника. Прошелся по комнате, заложив руки за спину. Резко остановился, повернулся ко мне. Мишка явно собирался что-то спросить, но вовремя осекся. Метнул настороженный взгляд в сторону буржуйки, где возился Сидорчук.

Котов мгновенно понял заминку старлея.

— Ильич, — негромко обратился Андрей Петрович к водителю. — Сходи-ка в автобат, проверь нашу «полуторку». Заодно выбей у снабженцев пару канистр бензина сверх нормы. Чую, мотаться нам в ближайшие дни придется много.

Старший сержант снял свой котелок с печки, отставил его в сторону.

— Сделаем, товарищ командир. Вы тут, если что, кашу рубайте. Знатная каша получилась.

Сидорчук натянул пилотку и вышел в коридор. Едва дверь за ним плотно закрылась, Карасев остановился напротив меня.

— Ну что, лейтенант, — вполголоса произнес Мишка. — Твоя миссия, получается, выполнена?

Вопрос был ожидаемый. Я готовился к нему еще в госпитале.

Моя легенда, скормленная Карасю и Котову, гласила: я — секретный агент Четвертого управления, присланный Судоплатовым для ликвидации высокопоставленного крота в штабе фронта. Крот найден. Даже несколько. Воронов мертв. Мельников мертв. Борисов изобличен и пустился в бега. Сеть вскрыта.

По логике вещей, суровый ликвидатор предателей должен собрать вещмешок, козырнуть товарищам и отбыть спецбортом на Лубянку. Проблема заключается в том, что на Лубянке никто меня не ждет и понятия не имеет о существовании лейтенанта Соколова. По сути, группа Котова — это единственное место, где мне безопасно оставаться. Да и не могу я отсюда уйти. Назаров в историю про Четвертый дел точно не поверит. А при желании и проверить может. Это не обычным операм по ушам ездить. Значит, надо оставаться здесь, в Свободе. Но как объяснить это товарищам? Опять же, в рамках озвученной им легенды.

Я оторвался от стены, неторопливо подошел к стулу, на котором недавно сидел Назаров, устроился на нем.

— Не угадали, товарищ старший лейтенант. Миссия не выполнена. Она перешла в новую фазу.

Котов и старлей уставились на меня с удивлением. Похоже, они все-таки были уверены, что сразу после выхода из госпиталя, отчалю в Москву.

— Поясни, Соколов, — потребовал Андрей Петрович.

— Воронов мертв. С Пророком покончено, — начал я выстраивать логическое обоснование своих дальнейших действий, тщательно подбирая слова. — И теперь мы точно знаем, что пулю в него пустил Борисов. Подполковник запаниковал, понял — кольцо сжимается, зачистил концы и рванул к немцам. Центр считает, он уже пересек линию фронта.

Карась недоверчиво хмыкнул, скрестив руки на груди.

— Это — да. Но главного гада ликвидировали, это же была твоя цель.

— Ты, Миша, сейчас слишком узко мыслишь, — отрезал я. — Подумай сам. Подполковник контрразведки фронта! Вы представляете уровень его допусков? Масштаб возможностей? Центр уверен — сеть Пророка не рухнула окончательно. Борисов мог оставить после себя «спящих» агентов, завербованных связистов, интендантов, писарей. Кого угодно. Мы накрыли только верхушку и пару исполнителей вроде Лесника.

Обернулся к Котову, посмотрел ему в глаза.

— Утром у меня состоялся сеанс связи, товарищ капитан. Руководство крайне обеспокоено масштабами предательства. Приказ товарища Судоплатова однозначен — я остаюсь прикрепленным к вашей оперативной группе. Пока так. Будем вычищать раковую опухоль. Центр высоко оценил результативность нашей тройки. Мы единственные, кто смог нанести реальный урон этой агентурной сети и выжить. Так что, товарищи, терпеть вам меня до победного конца. Выискивать недобитков придется вместе.

Сказано это было настолько уверенно и нагло, что я сам поверил в свою ложь.

— Вот досада, — проворчал старлей. — Это опять придется терпеть твои выходки. Только давай договоримся, лейтенант. Дальше действуем без этих многоходовочек втемную. Работаем слаженно.

За напускным недовольством Карасева скрывалось явное облегчение. Ему совершенно не хотелось терять напарника, с которым столько пережито. Да и чисто по человечески Мишка испытывает ко мне симпатию, это заметно.

Котов молча кивнул, подтверждая слова Карасева. Затем ответил уже мне:

— Добро, лейтенант. Служим дальше.

Следующие несколько часов превратились в изощренную пытку бюрократией. Опергруппу в полном составе усадили за отчеты. Пришлось выскребать из памяти официальные формулировки, чтобы гладко, но без лишних, ненужных деталей, описать все случившееся за последние дни.

Карасев на соседнем стуле яростно скреб пером по бумаге. Капитан тоже не отрывался от документов. Андрей Петрович сразу предупредил— мы должны до вечера сдать всю «макулатуру» в секретариат. Завтра — снова в поля, тащить за собой бумажные «хвосты» категорически запрещается.

Ближе к вечеру, когда суета в Управлении немного улеглась, я вышел на улицу. Оправдался перед Котовым необходимостью размять затекшие мышцы и подышать свежим воздухом.

Дело в том, что в башке упорно крутились кое-какие мысли.

Борисов — предатель. Опасный, хитрый, жестокий. Но он не Крестовский. Психотип подполковника совершенно иной. Ну и плюс — Борисов не способен воссоздать «Колокол». Умишка не хватит. У него нет ни нужных знаний из будущего, ни фанатичного безумия ученого. К тому же, не уверен, что шизик вообще делился сведениями о приблуде с подполковником.

Борисов просто использовал открывшиеся возможности ради собственных целей. Но это— сто процентов именно личные цели. Конкретно в случае с заместителем начальника контрразведки фронта идеология вообще не играла никакой роли. Крестовский пообещал Петру Сергеевичу что-то выгодное для самого Петра Сергеевича.

Соответственно, ценность чертежей теряется. А вот риск того, что они все-таки всплывут — увеличивается. Со дня на день начнется контрнаступление. Оставить схемы и ампулу в тайнике не могу. Но и таскать с собой — бред полный. А значит, пришла пора их уничтожить. Чем быстрее тем лучше. Вдруг нас отправят подальше от Свободы.

Я оглянулся на выход из Управления, а затем быстрым шагом покинул территорию бывшей школы. Водонапорная башня недалеко. Успею обернуться за полчаса.

Рысью домчался до старого пустыря. Ну или почти рысью. Настолько организм еще не восстановился. Снова оглянулся оп сторонам. Вокруг не было ни души.

Обошел башню, присел возле своей тайника. Он выглядел нетронутым.

Внезапно сердце почему-то ускорило ритм, а внутри появилась тревога, вязкая и липкая.

Убрал землю, траву, вытащил камень. Рука скользнула в щель тайника. Туда, где должен лежать плотный сверток.

Ничего.

Пустота.

Резко вытащил руку, достал из кармана фонарик. Щелкнул тумблером, направил узкий луч света прямо в щель. Ни черта! Тайник пуст. Сверток исчез.

Кто-то знал. Кто-то следил за мной. Кто-то пришел сюда, пока я лежал в госпитале, и спокойно забрал вещи, способные перевернуть ход истории.

— Да чтоб тебя! — выругался я вслух, глядя на темную дыру в фундаменте.

Пророк сдох, а моя гонка ни хрена не кончилась.