Пробуждение было тяжелым. В башке стоял тихий, но очень бесячий гул, который периодически нарушали нервные подергивания сознания. И это реально были подергивания. Похоже на попытку моргнуть слипшимися веками. Так понимаю, мозг пытался запустить сам себя в работу, но его коротило и тут же вырубало обратно.

Потом, наконец, появился звук — громкое, еще более бесячье тиканье. Будто какой-то мудак сунул мне под ухо часы.

Тик-так… тик-так… тик-так… Сука!

Слух заработал, но не могу сказать, что меня это радует. В тишине беспамятства было гораздо спокойнее.

Следом вернулась чисто физическая чувствительность Я начал ощущать собственное тело. Если это можно, конечно, так назвать. Оно было чугунным и категорически не желало, чтобы его беспокоили. Каждую мышцу выкручивало, каждая кость ныла. Организм настойчиво намекал на отдых. Желательно долгий.

Горло пересохло настолько, что язык не чувствовался вообще. То ли он прилип к нёбу намертво, то ли я его откусил к хренам собачьим. Не удивлюсь и такому повороту. Во рту стоял стойкий привкус ржавого железа и почему-то жженой резины. Странно. Резина откуда?

С трудом открыл глаза. Сначала просто была мутная пелена. Потом проступил беленый потолок, грязный и потрескавшийся. Несколько секунд пялился на него, размышляя, может ли в аду быть подобный дизайн. Пришел к выводу, что вряд ли. Осторожно приподнял голову. Темно-зеленые стены, металлические прутья спинки кровати, закрашенное наполовину окно. Задница провисает куда-то вниз. Похоже, панцирная сетка. Нет, точно не ад. Слишком все по-советски.

Тихий скрип вынудил меня приподняться на локтях и развернуться к источнику звука. Это открылась дверь. А возле двери маячил военврач Тимошин.

Все. Понятно. Госпиталь в Свободе. Я жив.

— Очнулся, Соколов? Да ты ложись, ложись. Тебе сейчас лучше не перенапрягаться.

Голос хирурга звучал отвратительно бодро.

Чему он все время радуется, не пойму? Особенно, когда видит меня. Что я еще не сдох?

Тимошин прошел к кровати, замер в изголовье. Скрестил руки на груди и принялся рассматривать меня с откровенным научным любопытством. Как энтомолог, наткнувшийся на редкий вид насекомого.

— Воды…

Мой голос звучал так же погано, как я себя чувствовал. Хриплый, тихий, вымученный.

Тимошин неторопливо подошел к тумбочке, наполнил из графина алюминиевую кружку. Вернулся к кровати, приподнял мою голову повыше и дал сделать несколько глотков. Влага смочила губы и рот, прохладным комком скатилась по пищеводу, упала в желудок. Стало чуть легче.

Я отстранился, посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую. Комната была небольшая, даже, наверное, крохотная. Кровать, тумбочка, окно, табурет в углу и все. Но зато здесь имелась только одна кровать. Моя. И только один пациент. Я.

Хорошо. Любая компания мне сейчас будет в тягость.

А потом пришла другая мысль. Может, это просто арест? За убийство Воронова. Тогда становится понятно, почему меня определили в одиночную палату.

— Ну, рассказывай, лейтенант, — Тимошин вернул кружку на тумбочку, подтянул стул, уселся рядом, — Как заморская дрянь сработала? Сильно штормило? Слушай, когда капитан тебя притащил к нам… — Хирург покачал головой, будто сам не верил тому, что говорит, — Твои зрачки были меньше спичечной головки. Просто две точки. Угнетение дыхательного центра колоссальное — три вдоха в минуту. Пульс нитевидный, дикая брадикардия. Давление рухнуло так, что аппарате Рива-Роччи ртуть не шелохнулась. Жесточайшая гипоксия. По всем медицинским канонам остановка сердца была неминуема. Честно говоря, так и думал. Был уверен, что не выкарабкаешься.

Тимошин встал с табурета, подошел к окну, задумчиво уставился на улицу. При этом продолжал говорить со мной.

— А вообще, конечно товарищам спасибо скажи. Если бы не они, все могло бы закончится печально. Уж не знаю, как догадались, что нужно делать, но действовали грамотно. Американский препарат в такой дозе может отключить дыхательный центр. Мышцы расслабляются, язык перекрывает гортань. Так товарищ старший лейтенант всю дорогу тебе захлебнуться слюной и язык проглотить не давал, пальцами его держал. А потом додумался сунуть в рот оболочку от ИПП. Капитан грудину качал, чтобы легкие воздух втягивали. Да и шофер ваш молодец. Говорят, вы возле Понырей были. Он оттуда до Свободы за полчаса домчался. А это уж совсем из области невероятного.

Военврач снова обернулся ко мне, радостно улыбнулся, развел руками:

— И вот ты жив! Удивительно!

Я мрачно посмотрел на доктора. Слова в голову лезли исключительно матерные.

Есть ощущение, Тимошин был бы очень доволен, если бы у меня все-таки остановилось сердце. Сто процентов уже потрошил бы мою тушку на составные части, чтобы понять особенности влияния американского препарата на человеческий организм. Нет, врачи однозначно те еще психи.

Откинулся обратно на подушку, завозился, пытаясь устроится поудобнее. Доктор тут же подскочил ко мне, помог принять полулежачее положение, подтянул повыше.

— Долго… долго я валялся?

— Чуть больше суток, Сооклов, — невозмутимо констатировал хирург. — Спал как убитый, даже во время перевязки не дернулся. Плечо, кстати, на удивление неплохо себя чувствует. Швы на месте. Кровотечение было, но это, так понимаю, последствие очередного удара в рану. Хотя бы новых повреждений на получил и то хорошо. Чуть больше суток…

Я перевел взгляд на ходики, висевшие на стене. Это они так гадски тикали. Почти двенадцать дня. Значит, сейчас — девятнадцатое июня. А завтра — то самое двадцатое, обозначенное шизиком.

В памяти яркими вспышками начали всплывать фрагменты случившегося в лесу. Ливень, бьющий по лицу. Чавкающая грязь. Тяжелая туша Воронова подо мной. Его вытаращенные глаза с лопнувшими сосудами и выпавший из онемевших пальцев пистолет…

Стоп.

Пистолет. Контрольного выстрела не было. Откат вырубил меня раньше, чем палец успел нажать на спуск.

— Труп… — я посмотрел на Тимошина, — Котов… Он привез с собой труп? Вы не знаете, случайно?

По всем правилам капитан не мог оставить дохлого Пророка в лесу. Вообще никак. Он обязан притащить его сюда, в Свободу.

Хирург удивленно поднял брови. Он явно не понимал, о чем идет речь. Но уже в следующую секунду расплылся в довольной улыбке.

— А-а-а-а… Того диверсанта? Везунчик ты, Соколов. И диверсант твой тоже везунчик. Еле вытащили гада с того света.

Сначала мне показалось, что военврач шутит. Ну вот такое у него хреновое чувство юмора. Потом понял — ни черта подобного. Твою ж мать…

— Вы что, и его спасли?

Мой голос звучал ровно, спокойно. Хотя на самом деле хотелось вскочить на ноги, схватить хирурга за шиворот и долбануть счастливой физиономией о стену. Я понимаю, он не виноват. Ему притащили двух полудохлых товарищей, он сделал то, что должен. Вытащил с того света обоих. Но… Сука! Чертов шизик не дышал. Он был мертв. Вроде бы… Неужели не дожал? Неужели Крестовский просто отключился, а я принял его состояние за смерть.

— Естественно, спас, — невозмутимо ответил Тимошин, — Во-первых, ты, может, не в курсе, но врачи обязаны спасать людям жизнь. Во-вторых, твой Котов так меня тряс за грудки и орал, что если эта падла сдохнет тебя расстреляют, что мне пришлось сотворить буквально чудо.

— Чудо? — Очень старался говорить тихо, не сорваться на крик, — Какое, на хрен, чудо? Я ему кадык вмял. Он не дышал.

— Это, да, — кивнул Тимошин, — Жестко ты его уработал. Но смотри, какая штука… Вы с ним сцепились в рукопашной. Ты начал душить его предплечьем, — доктор осекся, посмотрел на меня вопросительно, — Предплечьем же? Верно? Я следов от пальцев не увидел.

— Верно, — мрачно ответил я.

— Ага, — кивнул он удовлетворенно, — Так вот… Твое предплечье всего лишь передавило ему синокаротидную зону. Если говорить точнее, блуждающий нерв и сонные артерии. Подобное состояние в медицине называется рефлекторный шок или вагусный обморок, если хочешь.

Тимошин снова замолчал, посмотрел на меня, будто ждал ответа на свое «если хочешь». А я как бы срать хотел на всякие вагусные обмороки. У меня было только одно желание — задушить шизика. Но оно, сука, не сработало! Потому что Котов решил вытащить меня не только с того света, но и из-под трибунала. Спаситель, чтоб его!

— Ну и что мы получили в итоге? — продолжил хирург, так и не дождавшись никакой реакции, — От резкого сдавливания пульс упал до минимума, дыхание стало настолько редким, что его практически невозможно было засечь. Ты не задушил врага, Соклов, ты просто… как бы это объяснить…

Тимошин посмотрел на меня с сомнением, будто я — идиот, не способный понять медицинские термины.

— Представь, что человеческое сердце — это мотор. Весьма, кстати, подходящее сравнение. Вот ты этот мотор не вырубил полностью, а заглушил до холостых оборотов. Пока диверсанта везли вместе с тобой, он просто был в коме. Котов смог понять, что это не смерть. К счастью, отек гортани тоже развивался постепенно. Когда гнида попал к нам, он уже начал синеть. Пришлось резать горло и вставлять трубку. Потом, конечно, вкатили ему лошадиную дозу камфоры, сделали непрямой массаж сердца. Мотор чихнул и завелся. Так что пациент жив, дышит через через трубочку, но говорить пока физически не способен. Только постоянно таращит глаза на дверь, будто ждет кого-то. Кстати, он же тут, рядышком. Лежит в соседней палате. Вы оба в изоляторе. Ну его под охраной держат, само собой, а тебя как героя определили в личные хоромы.

Тимошин замолчал. Его физиономия была максимально счастливой. Конечно, дело не в том, что военврач испытывает тайную любовь к диверсантам. Он радовался самому факту спасения человеческой жизни. Кем бы этот человек не был.

А вот у меня в башке творился полный алес. Крестовский жив. Тварь из будущего выжила. Чертова американская дрянь! Отключила меня в самый неподходящий момент. Успей я сделать контрольный выстрел, все бы закончилось.

Значит, он лежит в соседней комнате под охраной… Говорить не может, поэтому его пока не допрашивают.

— Доктор, а что у диверсанта с руками? — спросил я Тимошина.

— С руками? — Он пожал плечами, — Да относительно все нормально. Правое запястье — сложный перелом лучевой кости со смещением. Левая кисть тоже пострадала, суставная сумка порвана. Загипсовали обе. Но это все нестрашно. Месяц покоя и снова сможет работать обеими. Говорить — где-то так же. Ну, может, чуть раньше. К концу второй недели отек начнет спадать. Полноценно голос еще не вернется, будет шипеть, как гадюка. Но если заткнуть дырку и выдавать односложные фразы… Пожалуй что-то получится.

Я замолчал, обдумывая ситуацию. Значит, писать и говорить шизик не может. Это отлично. Иначе его бы уже заставили строчить признания. А в этих признаниях шизик мог бы очень много рассказать о лейтенанте Соколове. Чисто ради принципа, чтобы не тонуть одному. Ну и в отместку.

В коридоре послышались гулкие, торопливые шаги. Дверь палаты тихонечко приоткрылась. в щель просунулась довольная физиономия Карася.

— А я разве разрешил посещения? — строго поинтересовался Тимошин.

Старлей резко дернулся назад, н потом, видимо, решил, что негоже бравому контрразведчику прятаться от хирурга, толкнул дверь и решительно переступил порог. Следом за Карасем появился и Котов.

— Товарищи офицеры, — Тимошин поднялся с табурета, — Вы иногда ведете себя, как малые дети. Просил же, не беспокойте лейтенанта хотя бы пару дней. Ему нельзя сейчас переутомляться.

— Товарищ военврач, — Андрей Петрович обошел Карася, встал перед хирургом, — Мы ненадолго. Буквально десять минут. Нам парой слов перекинуться.

— Знаю я ваши «пару слов». — Недовольно буркнул Тимошин, — Ладно… Только смотрите мне!

Он потряс указательным пальцем перед лицом капитана.

— Никаких волнений! И не вздумайте выпускать Соколова из палаты. А то он снова побежит ловить врагов.

Хирург усмехнулся и вышел в коридор.

Мишка моментально оказался у койки. Сдвинул пилотку на затылок, уставился на меня сверху вниз с таким выражением лица, даже стало как-то неудобно. Карась явно считает лейтенанта Соколова героем. Что-то типа того.

— Очнулся! Живой, чертяка! — Старлей в избытке чувств ударил ладонью по металлической спинке кровати. — Ну ты и дал, конечно… Голыми руками! Без единого выстрела! Мы из кустов выскочили, а там… Мать честная… В грязи валяется Пророк. Морда синяя, дыхания почти нет. Рядом — ты. Ну как рядом. Почти на нем. Зверюга! Мы то уже думали — все. Ушел снова Воронов. В схроне пусто, дождь все следы смыл. Кинулись лес шерстить на удачу. И вдруг такой подарочек!

Я молча слушал Карасева. Никак его высказывания не комментировал. Решил, не рассказывать правду. Имею в виду, про «зверюгу».

Если бы не препарат Тимошина, хрен бы там что вышло. Да и Воронов мог никуда из схрона не уйти. Пришла бы группа, повязали бы гниду, как положено. И все. Тихо-мирно, без суеты. Так что мой героизм — хрень собачья. По сути я своими действиями Котову и Карасю только помешал. Да, из благих намерений, чтобы сохранить будущее, но, если мои товарищи узнают правду, думаю, Мишкин восторг сильно поубавится.

Про буржуйское лекарство им тоже лучше не знать. Так понимаю, Тимошин никому ничего не рассказал. Он же не дурак подставляться.

Котов подошел, оттеснил старлея. Сел на табурет. Взгляд у Андрея Петровича был тяжелый, непонятный. Вроде бы не злится, но и радости особой не демонстрирует, в отличие от Мишки.

— Живой… — Многозначительно произнес капитан. — А теперь давай, лейтенант, докладывай. Какого лешего ты бросил пост⁈ Зачем пошел в лес? Был четкий приказ: сидеть в доме Шаровых. Стеречь Петьку! — Капитан подался вперед, — Вместо этого находим тебя в чаще, в полумертвом состоянии, в обнимку с Пророком. Как ты там оказался?

Отвечать следовало уверенно. Любая заминка сейчас будет выглядеть подозрительно.

— Действовал по оперативной обстановке, Андрей Петрович, — ровным тоном произнес я, — Фальшивого дурачка связал намертво, Фадея предупредил, оставил стеречь внука. Просто… Вы только не смейтесь… Чуйка у меня сработала. В голове словно короткое замыкание произошло. Подумал, а что, если Петька все же соврал? Вдруг там, в схроне — засада. Устроился Воронов под кустом и ждет, пока группа появится, чтобы положить всех разом. Вы ведь сами знаете, Пророк хитрая тварь. Расспросил Шарова насчет короткой дороги. Думал, обойду со стороны да залягу рядышком. Только к схрону подошел, смотрю, Воронов на улицу выбрался, с автоматом. Полез в чашу. Ну я за ним. Мне повезло, что сволочь эта хромала и шла еле-еле. Минут пять-десять крался следом, пытался понять, что он задумал. А потом понял — гнида просто собрался сбежать. Видать, тоже что-то почуял. Ну тогда и кинулся на него. Выбора не было.

Капитан помолчал немного, переваривая мой рассказ.

— Чуйка, значит… — Андрей Петрович покачал головой. — Рисковый ты парень, Соколов. Отчаянный. Если бы мы с Карасем и комендантскими не подоспели, сдох бы на пару с Вороновым. Ладно, черт с ним. Победителей не судят. Благодаря тебе мы самого Пророка взяли. Докторам пришлось, конечно, попотеть. Думал, не довезем вас обоих.

— Как вы нас вообще вытащили? — спросил я товарищей.

Мишка глянул на капитана, молча спрашивая разрешения. Тот кивнул в ответ. Мол, давай, жги, Карась. Рассказывай.

— Это отдельная история, Соколов. — Старлей принялся вдохновенно посвящать меня в детали, — Представь, ты валяешься без признаков жизни. Тут же — Пророк. Синий, как самый настоящий жмурик. А до машины Сидорчука по грязи топать прилично. И с хутора необходимо Петьку забрать. Пришлось импровизировать. Наломали жердей, плащ-палатки натянули — соорудили волокуши. Комендантские тащили Воронова, а мы с командиром — тебя. Грязища по колено, скользко, мат стоит на весь лес. Добрались до хутора, Петьку прихватили и поперли к машине. Все это бегом. Капитан кричит. Комендантские сквозь лес ломятся. Петька-гнида воет. Ноги-то мы ему освободили. Еще его не хватало на себе нести. Конец веревки, которой руки спеленали, я к себе прицепил. В общем, Петька у нас, как блудливая корова, на привязи бежал. До Сидорчука добрались и рванули к Свободе. Ох, я тебе скажу, Ильич и гнал. Я думал, всякое уже видел в его исполнении. Ни черта подобного. Чуть не взлетели, такая скорость была. Напрямки, по бездорожью, по полям…

Карасев замолчал, переводя дыхание.

Я посмотрел на капитана, на Мишку. Очевидно, настал момент, когда мне по-любому что-то нужно сказать.

— Спасибо, — слова благодарности прозвучали абсолютно искренне. — Спасибо, что не бросили, что до последнего верили в мое спасение, не дали сдохнуть. И за то, что Пророка до военврачей довезли, тоже спасибо.

Последняя фраза была, конечно, насквозь фальшивой. За шизика я точно благодарности не испытывал. Внутри полыхала глухая злость на Тимошина и его реанимационные таланты, на Котова, который решил вытащить гниду, на всю ситуацию в целом.

— Если бы он там околел, нас бы всех… — ответил Карась.

— Не всех. Меня, — поправил я Мишку.

— Да с хрена ли? — раздраженно отозвался старлей. — Или ты думаешь, мы бы все на тебя свалили? Уж поверь, отвечать всегда будем вместе.

— Это точно, — хмыкнул Котов, — Ладно. Выкрутились и слава богу. Зато теперь все Управление на ушах стоит. Праздник. Оркестра только не хватает. Взять живьем резидента такого уровня — это фурор. Бомба! Комиссия наша столичная утерлась и притихла. Вчера, правда, Шульгин что-то пытался вякать про самоуправство. Мол, диверсанта покалечили. Но генерал Вадис его быстро заткнул. Поинтересовался, неужто товарищу старшему следователю милее диверсант без увечий?

Андрей Петрович наклонился ближе, подмигнул мне

— Товарищ Назаров от радости второй день по Управлению гоголем ходит. Мало того Воронова взяли, так еще привезли того, кто Курское подполье немцам сдал. Вадис лично звонил в Москву. Самому Абакумову отчитался. Так что, Алексей, твое прямое руководство уже в курсе. Оценили работу своего «агента», — капитан подчеркнул интонацией последние слова. Это был жирный намек на мою легенду, — В общем, Сергей Ильич уже готовит наградные листы.

Я посмотрел Котову прямо в глаза. Серьезно так посмотрел, со значением.

— Не хочется портить счастливый момент, товарищ капитан, но, думаю, радоваться рано. Завтра — двадцатое июня. Пророк лежит в госпитале, однако… Могу вам точно сказать, что в Управлении остался его человек. В этой кутерьме не успел вам доложить… Когда мы с Карасевым поехали искать следы на лесосеке, а попали на смолокуренный хутор, сначала заходил на перевязку к Тимошину и заглянул к Савельеву. Воронов был не один. Так что на медали надеется пока рано.