Сидорчук вел «полуторку» так, словно за нами гналась целая танковая дивизия. Видимо, Котов приказал старшему сержанту поторапливаться. Грузовик подпрыгивал на ухабах разбитого тракта, проваливался в заполненные жидкой грязью колеи, но меня это совсем не волновало. Пантопон работал на совесть. Левое плечо превратилось в абсолютно онемевший, замороженный кусок мяса. Боль пропала. Чувствовалось только тупое, вполне терпимое давление под повязкой. Голова тоже была на удивление ясной.

Карась сидел слева, обняв руками автомат. Мишка смотрел на проносящиеся мимо деревья, изредка бросал на меня быстрые взгляды, но упорно продолжал молчать. Обида из него еще не выветрилась. Комендантские устроились у заднего борта. Они тихонько переговаривались о чем-то своем, житейском. Для них это был просто очередной выезд.

Еще около получаса тряски и Сидорчук свернул с главного тракта на неприметную проселочную дорогу. Лес обступил машину с обеих сторон плотной, мрачной стеной. Мы проехали вперед не меньше пяти километров, и только после этого грузовик затормозил в густом ельнике.

— Прибыли, — Сообщил Котов в окошко, — Дальше идем пешком. По моим подсчетам они еще не успели сюда добраться, но рисковать и подъезжать к самому хутору не будем. Немного осталось.

Последняя фраза капитана скорее всего предназначалась конкретно мне. Мол, выдержишь лейтенант, дойдешь.

Мы дружно выбрались из кузова. Карась подставил плечо, помог спуститься, но сделал это молча, с каменным лицом. Я кивнул ему в знак благодарности, хотя в принципе мог бы обойтись своими силами. Интересно, как долго он еще будет злиться? Молчаливый Карасев — явление непривычное и где-то даже пугающее. Будто пазл сломали, перетасовали его части, а потом неправильно собрали.

Шли по лесу гуськом. Впереди — Котов, потом — мы со старлеем, замыкали — комендантские. Сидорчук, соответственно приказу Андрея Петровича, остался возле машины. И это было верное решение.

Во-первых, находимся всего в нескольких километрах от передовой. Прифронтовая полоса — особая зона. Мало того, бои идут рядом, так еще шастают все, кто не попадя — дезертиры, мародеры и, что опаснее всего, немецкие разведгруппы. Бросить «полуторку» посреди леса без присмотра — верный способ лишиться колес. Машину либо угонят, либо снимут с нее карбюратор.

Во-вторых — каждый делает свою работу. Сидорчук — штатный водитель, старший сержант. Его боевая ценность в лесной засаде ниже, чем у комендантских бойцов или оперативников. А вот умение в темноте по раскисшей колее выжать из полуторки невозможное — неоценима. Если ранят кого-то из нас — плохо. Если Сидорчука — вообще дерьмо полное.

Периодически откуда-то издалека, со стороны передовой, раздавались глухие взрывы. Это, сменяя друг друга, ухали батареи. Наши долбили немецких артиллеристов, немцы огрызались в ответ. Сырой воздух над верхушками елей едва заметно дрожал от далеких перекатов. Обмен «любезностями» шел по несколько минут, потом снова наступала тишина.

Хутор Ржавец появился внезапно, сразу за пологим холмом. Вид его впечатлял, и вовсе не в положительном смысле. До войны тут дворов тридцать было, не меньше. Теперь осталась едва ли половина. Большинство хат стояли с проваленными крышами и черными глазницами окон — следы боев с немцами. Вокруг царило звенящее, тяжелое запустение. Только над несколькими уцелевшими трубами лениво поднимался серый дым. Думаю, народу тут совсем мало осталось. Живут от силы семей пять. Может, чуть больше.

Интересно, почему они не ушли? Немцы топтали эту землю полтора года, фронт сейчас под самым боком, артиллерия гремит регулярно, а местные один черт сидят в своих полуразрушенных домах. Хотя, справедливости ради отмечу, некоторые хаты выглядели вполне себе целыми, почти нетронутыми.

За пару сотен метров до первых построек, Котов поднял кулак, приказывая остановиться. Обернулся к комендантским, тихо скомандовал:

— Такой оравой привлечем лишнее внимание. Рассредоточьтесь вон в тех зарослях. Внимательно смотрите по сторонам. Мы втроем пойдем. Как определимся с дальнейшими действиями, Карасева пришлю, он сообщит, какой план.

Бойцы синхронно, без лишних слов кивнули и бесшумно растворились в густом кустарнике у дороги. Котов поправил фуражку, Карась поудобнее перехватил ППШ, и мы двинулись вперед

Не успели войти в хутор, как сразу встретили местных. Вернее местного. Одного.

Возле уцелевшего дома возился мужик лет пятидесяти, худой, в залатанных портах. Ставил упавший забор. Он нас тоже заметил. Замер, изучая пристальным взглядом. Соображал: кого принесло на хутор? Вдруг дезертиры. От этих ничего хорошего ждать не приходится.

Потом, видимо, решил, что беглые красноармейцы настолько нагло себя не вели бы, и нахмурился еще больше. Второй вариант, который пришел ему в голову — диверсанты. Эту версию он тоже отмел почти сразу, особенно, когда чуть внимательнее рассмотрел Карася. Такого шпионом точно не отправили бы.

— А я тебе всегда говорил, — тихо хмыкнул Котов — Рожа у тебя протокольная и никуда это не спрячешь. Гляди, как обычные советские граждане реагируют. Поначалу явно хотел за вилами бежать, подумал, вдруг засланцы от фрицев. А как на тебя посмотрел, сразу понял — это же Мишка Карасев, бывший щипач.

— Товарищ капитан, ну хватит уже издеваться, — буркнул в ответ старлей.

Мужик окончательно пришел к выводу, что явились своим по каким-то военным нуждам, облегченно выдохнул, поправил кепку и снова занялся забором. Спокойно, без суеты. Будто нет поблизости никакого фронта.

Только Котов собрался двинуться к мужику, чтобы расспросить о родичах Петьки, на дороге показалась женщина. Она тащила тяжелое ведро. При каждом шаге через край плескалась мутная вода.

Капитан направился ей навстречу. Подошел, вежливо поприветствовал:

— День добрый. Подскажите, как Фадея Шарова найти? Он бывший председатель сельсовета. Нам бы насчет постоя для снабженцев потолковать. Да несколько сараев присмотреть.

Женщина поставила ведро на землю, вытерла лоб концом грязного платка.

— На самом отшибе его хата, милок, — она махнула рукой в конец единственной улицы. — Вон та, что к оврагу жмется. Только Фадей из дома почитай и не выходит. Совсем одичал. Он да Марфа его рядышком. Председателем был, верно. Так то еще до войны. Сельсовет у нас один на пять окрестных хуторов числился, сама управа в большом селе за три версты отсюда стояла, туда Фадей каждый день на кобыле и ездил.

— Почему одичал? — спросил Котов, — Нам про него говорили — дельный мужик, хозяйственный.

— Они с Марфой одни остались, вот и горюют, — вздохнула женщина, — Сын на фронте еще в сорок первом сгинул, под Смоленском где-то. Среднюю дочь с внучкой немцы в Германию угнали, когда отступали, аккурат перед приходом наших. А с младшей они уж почитай лет двадцать не знаются. Отрекся Фадей от нее совсем. После замужества. Зятя не признал. Сейчас может и вернул бы все в зад, да люди бают, и она в Курске погибла со всей семьей.

— Беда… — протянул капитан, а затем, слегка нахмурившись, шагнул к женщине ближе и тихонько спросил, — У меня еще вопрос имеется. Он же председателем сельсовета был, как его немцы не расстреляли? Фрицы за советский актив сразу брались. Честно говоря, даже не надеялся, что Шаров жив остался.

Хуторянка оглянулась на пустую улицу, словно до сих пор боялась чужих ушей:

— Так бог миловал, да мы, грешные, подсобили. Хутор наш боями разбило, вот немцы гарнизон и не ставили. Комендатура их в центральном селе, где управа, обосновалась. К нам они только наездами бывали, зерно да скотину забирали. А полицаев среди наших, слава тебе господи, не завелось. Был, правда, случай… В селе кто-то донес. Мол есть такой — Фадей. Рьяный коммунист. Но когда фрицы приехали его искать, мы все как один твердили: помер бывший председатель еще летом от тифа, а Фадея в подполе спрятали. Он не хотел. Все в грудь себя бил. Мол, негоже от врага хорониться. Да Марфа ему в ноги кинулась, криком кричала. Так и запихали.

— Понятно, — кивнул Котов, — Спасибо за помощь. Пойдем искать.

Капитан двинулся по дороге в сторону, куда указала женщина. Карась тоже. А я отчего-то завис. Не давал мне покоя это вопрос.

— Чего вы не уезжаете отсюда в тыл? Фронт же под самым боком.

Хуторянка посмотрела на меня, как на дурака. Даже усмехнулась жалостливо, будто глупее ничего не слышала, головой покачала.

— Куда ехать-то, милок? Зачем? Я тут родилась, тут и помру. Фашистов пережили, сейчас чего бежать? Вон как наши гадов бьют, артиллерия вовсю гудит. Нет уж. Со своей земли никуда не уйду. Хата моя, огород мой. Родные тут похоронены. На чужбине я никому не нужна, там своего голодного рта хватает.

Она подняла тяжелое ведро и пошла дальше, тяжело переваливаясь с ноги на ногу.

Я почти минуту смотрел ей вслед, затем, опираясь на костыль, поспешил догнать товарищей. Вот тебе и вся логика. Свою землю никто отдавать не хочет. И никакая война, никакие немцы этих людей отсюда не выкурят.

Дом Шаровых на самом деле стоял на самом отшибе хутора. Это была добротная, крупная пятистенка под потемневшей соломенной крышей — массивный бревенчатый сруб, разделенный изнутри пятой, несущей стеной на две половины.

Ну, да. Сразу видно, что хозяин — человек авторитетный. По меркам деревенских жителей — это прям хоромы. Обычные дома имеют четыре стены и, соответственно, одну комнату. Здесь же сразу угадывался статус. Просторный, закрытый со всех сторон двор с массивным бревенчатым сараем и глубоким рубленым погребом это только подтверждали.

Удивительно, что все хозяйство Шарова оказалось целым. Возможно, дело в расположении. Задний двор вплотную прижимался к густым зарослям кустарника. Дальше угадывался глубокий, темный овраг, который переходил в густой лес.

Капитан без раздумий толкнул калитку, сразу направился к крыльцу. Поднялся по ступеням и спокойно, по-хозяйски, постучал в дверь.

Открыли нам не сразу. Через пару минут. Андрей Петрович успел еще раз долбануть кулаком по створке, а Карась метнуться к окну и заглянуть внутрь.

Дверь, наконец, распахнулась. На пороге появился мужик. Я поначалу даже не понял, что это сам хозяин дома. Слишком уж моложаво он выглядел. Высокий, плечистый, крепкий. Настоящий возраст выдавали только абсолютно седые волосы и морщины вокруг глаз.

На нем была чистая холщовая рубаха, подпоясанная веревкой, штаны и добротные сапоги. За спиной Фадея маячила женщина в темном платке, с испуганным лицом. Видимо — супруга, та самая Марфа.

Шаров окинул нас мрачным взглядом. Задержался на погонах, перевел взгляд на Мишкин ППШ. Нахмурился.

— Ежли дезертиры, так сразу скажу, курей нет, жратвы нет. А попробуете в дом войти без спросу, я вам хребты быстро переломаю. Не посмотрю на автоматы с пистолетами, — хмуро заявил он.

Котов усмехнулся, поправил фуражку, а затем, как ни в чем не бывало, сказал:

— День добрый, хозяин. Ты Фадей Шаров будешь? Вроде как председательствовал до войны. Да? Мы из полкового снабжения.

Петькин дед еще раз оглядел всех нас по очереди. Меня с костылем, хмурого Мишку, улыбающегося капитана.

— Не дезертиры, — констатировал он, — Те иначе себя ведут. Ступайте в хату, поговорим.

Шаров сдвинулся в сторону, освобождая проход.

В доме было на удивление уютно и чисто. Половину большой комнаты занимала массивная, белёная известью печь. Тут же стояли чугуны, ухваты, небольшая поленница дров.

Пол, вымытый до блеска, устилали длинные домотканые дорожки — пёстрые, сплетённые из разноцветных лоскутов ткани.

В углу виднелся стол, накрытый чистой скатертью, поверх которой лежала белоснежная, кружевная салфетка. На стене, в рамках, висели несколько пожелтевших грамот от Курского облисполкома за стахановские показатели в уборке зерновых.

Рядом теснился целый коллаж из старых довоенных фотографий: серьезный Фадей еще с черной шевелюрой, Марфа — молодая, смеющаяся, в праздничном платке. Чуть в стороне — снимок парня в армейской пилотке со звездочкой, дальше — симпатичная девчонка с косами. Фото третьей дочери я не увидел. Видимо, и правда ее в этом доме не вспоминают.

Что находится во второй комнате разглядеть не получилось. Она была закрыта занавеской.

Котов прошел к столу, мы с Карасем остановились у порога. Андрей Петрович снял фуражку, присел на край лавки. Хозяин устроился напротив.

— Сарай-то у тебя крепкий, просторный, — начал капитан. — Для наших нужд подойдет. Мы из транспортной роты двести семьдесят второго стрелкового полка. Полковой обоз, в общем. Надо будет на вашем хуторе укрыться. Подвод несколько, везем боезапас и сухпай во второй батальон. «Рама» немецкая с утра над зеленкой крутилась, вынюхивала. Если фрицы коней засекут — в раз артиллерией накроют. Так что пришлось в лесу пока спрятаться. А нас вперед выслали — на разведку, да чтобы место для постоя приготовить. Теперь-то раньше темноты в дорогу нашим не тронуться. Ну мы как раз делом пока займемся. Одного твоего сарая мало будет, конечно, надо бы еще пяток присмотреть. Может, кто из родичей поможет? Дети, внуки.

Шаров молча смотрел на Котова несколько секунд. Затем сухо ответил:

— Нет у меня детей.

— Да как же так? — Искренне удивился капитан, — Нам про тебя старшина роты, Савельев, рассказал. Он сам из соседнего района, здешние места до войны хорошо знал, вот и присоветовал: ищите, мол, на Ржавце Фадея Шарова. Мужик надежный, бывший председатель сельсовета. Про семью твою пару слов поведал. Сын-то под Смоленском погиб. Это я знаю. А Дочери? Две дочери у тебя. У них, наверное, свои дворы.

Марфа, которая скромненько замерла возле печки, тихо всхлипнула. Фадей тут же жестко цыкнул на нее, и та моментально замолчала.

— Говорю вам, товарищ капитан, нету у меня никого. Сын погиб, да. Средняя теперь — неизвестно, жива ли. Фрицы ее и внучку угнали. Они в селе жили, тут, неподалеку. Где управа наша была. Зять тоже на фронте погиб. Похоронку получили. А младшая… — Шаров качнул головой и упрямо повторил, — Нет ее.

— Как это нет? — Котов удивленно приподнял брови, будто совершенно не понимает, о чем идет речь.

— А вот так, — глухо, со злостью произнес дед Фадей. — Дура потому что. Выскочила замуж за гада одного. Тот громче всех советскую власть восхвалял, а сам по ночам мутные дела крутил. Вор он был, спекулянт обычный! Из тех гнид, что при любой власти урвать пытаются. Я ей накрепко запретил с ним якшаться. Так она из дома убёгла. Вот мы от нее и отказались.

Я стоял у двери, привалившись плечом к стене, внимательно наблюдал и за Фадеем, и за Марфой.

Петькин дед говорил абсолютно уверенно, спокойно. Руки лежали на столе неподвижно, пальцы не подрагивали. Взгляд тоже не бегал. Смотрел он прямо, открыто. Не похоже, что врет. Супруга его явно переживает, особенно теперь, когда со старшими детьми беда приключилась, но это скорее сожаление об утраченном, а не волнение из-за того, что может вскрыться ложь.

— Понятно, — Котов удрученно покачал головой, — Ну… тут дело семейное, лезть не будем. Мы тогда по хутору походим, все изучим, да с людьми поговорим насчет помощи. Потом к тебе вернемся. Нам бы заночевать. Обоз, думаю, к завтрашнему утру подойдет, смысла нет топать обратно. У вас тут и дождемся. Мы неудобств не принесем. В сарае заночуем. Если пустишь.

— Да ночуйте, чего уж там, — согласился Фадей. — Места жалко, что ль.

— Вот и ладненько! — Котов поднялся с лавки, направился к двери. На самом пороге обернулся, — И что ж, совсем не болит душа, как там младшая?

В его голосе звучали нотки настоящего любопытства, смешанные с чисто человеческим сочувствием. Никогда не догадался бы, что интересует Андрея Петровича только одно — готовы ли дед с бабкой принять внука? Если бы не знал наверняка природу интереса капитана.

— Говорят, всей семьей в Курске погибли, — ответил Шаров. Хотя я, если честно, думал, пошлет Котова куда подальше с такими вопросами, — Она, муж ейный и сын. Чего болеть-то? Для нас она померла раньше. Задолго до войны.

Капитан кивнул и молча вышел из дома. Мы с Карасем двинулись следом.

Пересекли двор, выскользнули за калитку, не торопясь двинулись вдоль улицы — якобы осматривать постройки уцелевших домов. Когда оказались на приличном расстоянии от дома Шаровых, Котов, наконец, сбросил маску добродушного снабженца.

Он остановился, вытащил папиросы, прикурил, закрывая огонек ладонью. Потом негромко спросил:

— Ну что думаете, товарищи оперуполномоченные? Если парень в курсе, как дед к его матери настроен, он может сюда и не пойти.

— Пойдет, — уверенно ответил я, — Это психология загнанного зверя. О родне он знает, как и о том, где они живут. Тем более, раз упоминал в разговоре с Настасьей. Петька явится не к деду с бабкой. Они ему и даром не нужны. Он придет к единственному месту, которое считает своим. Будет действовать ночью, залезет в погреб, наберет припасов. Любых, какие имеются. Деревня — это не город. Все равно какая-никакая еда найдется. В дом проберется тихо и для Фадея это крайне печально. Если что-то пойдет не так, а оно непременно пойдет, дед с характером, Петька их пристрелит без малейшего сожаления. У него на руках раненый Воронов. Ему нужны горячая вода, чистые тряпки, жратва. Пророка, скорее всего, оставит в сарае. Родственники для него — это просто склад с припасами и удобный географический ориентир.

Котов задумался, переваривая мои слова.

— А ведь ты чертовски прав, Соколов… — протянул Андрей Петрович. — Именно так эта шкура и поступит. Рискнет, деваться ему некуда. Значит, слушайте сюда… Мы сейчас ходим по хутору, расспрашиваем местных, втираемся в доверие. Заодно посмотрим, нет ли других подходящих мест, чтобы спрятаться. Ты, лейтенант, покрутись возле дома Шаровых. Если спросят, скажи… Скажи, что коней к Фадею поставим и начальство поселим. Вот и примеряешься, как лучше все обустроить. Сам изучи местность вокруг сарая, сам сарай. Где нам лучше засаду организовать.

На том и порешили. Котов с Карасем неторопливо двинулись к соседним избам — мелькать перед редкими местными жителями и отрабатывать легенду со снабжением, — я вернулся к жилищу Фадея. Принялся шаг за шагом обследовать территорию. Периодически занавеска на окне колыхалась, но никто на улицу не выходил и вопросов не задавал.

Двор бывшего председателя был спланирован грамотно. Высокий глухой забор из толстого горбыля надежно закрывал его от чужих глаз со стороны улицы. Сарай стоял по правую руку, а чуть левее, ближе к огороду, угадывался приземистый накат рубленого погреба. Настоящий подземный бункер, засыпанный сверху толстым слоем земли и поросший старой травой. На тяжелой дубовой двери имелся простецкий кованый засов, запертый на обычную деревянную вертушку. Заходите люди добрые, берите что хотите. То-то Петька обрадуется.

Задняя часть двора резко обрывалась, переходила в густые кусты бузины и малинника, за которыми чернел глубокий зев оврага.

Зашел внутрь сарая, огляделся. В полумраке виднелись пустые ясли для скотины, в углу громоздились какие-то старые тележные колеса и хомуты. Сама скотина отсутствовала. После фрицев еще не завели.

Под самой крышей — просторный деревянный настил сеновала. Наверх вела грубо сбитая деревянная лестница, приставленная к стене. С трудом передвинул лестницу, тяжеленная оказалась, зараза, потом, цепляясь здоровой рукой за перекладины, забрался наверх.

Сено здесь было старым, примятым, зато позиция оказалась королевской. Возле самого фронтона сарая, прямо под стрехой, в бревнах имелась узкая щель — технологическое окно для проветривания. Я аккуратно разгреб траву, устроился поудобнее на животе и прильнул к проему.

Весь задний двор, крышка погреба, калитка и кусты у обрыва оврага просматривались отсюда как на ладони. До погреба было метров пятнадцать — для ТТ дистанция плевая. Единственный минус — не видно крыльцо дома. Думаю, будет лучше, если кто-то из нас останется ночевать в сенях хаты. Например, Котов. Он же командир. Иначе не будет полного контроля над ситуацией.

— Отлично… — высказался я себе под нос и полез обратно вниз. Обживать лежку средь бела дня смысла нет, займемся ближе к вечеру.

Вышел со двора и направился на поиски товарищей.

Котов с Карасем обнаружились быстро. Они топтались возле относительно целого дома, изображали бурную деятельность. Капитан с умным видом обстукивал бревна сохранившейся пристройки, а Мишка то и дело заглядывал внутрь. Рядом с ними суетились две женщины. Одна — достаточно молодая. Она то и дело рвалась помочь старлею и все время как бы невзначай трогала его то за плечо, то за руку.

В итоге за пару часов мы обошли весь хутор, переговорили с каждым жителем. В принципе, спрятаться есть где. Но что-то мне подсказывает, все равно Петька в первую очередь пойдет к деду.

Часа через два неторопливо двинулись обратно. Возле крыльца нас уже ждала Марфа.

— Товарищи командиры! Идите в хату, картошка как раз поспела, обедать пора.

Никто скромничать и отказываться не стал. Наоборот, шустро рванули в дом, совершенно не стесняясь.

На столе виднелся большой чугунок с вареной в мундире картошкой. От нее шел такой сумасшедший аромат, что у меня моментально свело желудок. Рядом на кружевной салфетке стояла глиняная плошка с крупной серой солью и глубокая тарелка с квашеной капустой, густо политой пахучим подсолнечным маслом. Никаких разносолов, но по фронтовым меркам — пир горой.

— Садитесь, хлопцы, кушайте, — сделала приглашающий жест супруга Фадея.

Обед прошел в молчании. Мы с Карасем и капитаном лупили картошку, макая ее в соль и заедая хрустящей капустой. Нам вообще было не до разговоров. Военный человек на передовой быстро учится есть молча и эффективно — неизвестно, когда в следующий раз доведется пожевать горячего.

Фадей к еде почти не прикоснулся. Он неподвижно смотрел в окно, на серое небо. В его глазах читалась глухая тоска. Мне показалось, несмотря на свои принципы, Шаров молча оплакивал потерянную семью, даже не подозревая, что его внук жив и какой мразью он стал.

Закончили с едой. Котов поблагодарил хозяйку, поднялся и повернулся к Фадею:

— Спасибо за хлеб-соль. Мы тогда в сарай переместимся, место внутри расчистим, чтобы время не терять. Потом, может, передохнем часок.

— Ступайте, конечно, — кивнул Петькин дед, не отрывая взгляда от окна.

Едва вышли во двор, капитан обернулся к Карасеву:

— Так, Миша. Твоя задача — скрытно облазить овраг. Проверь все подходы со стороны леса, найди слепые зоны и высмотри, где удобнее всего посадить комендантских. Давай, одна нога здесь, другая там.

Старлей коротко кивнул и двинул к задней части двора. Котов посмотрел на сарай:

— А мы с тобой, Соколов, обживем этот теремок