Я не стал дожидаться, пока Мишка переварит мои слова или выдаст очередную порцию претензий. Просто развернулся, подхватил костыль, который скромно стоял в углу, и двинулся к выходу из блиндажа. Совсем нет времени на эти разборки.

На улице было еще свежо, но утренний туман постепенно рассеивался. Судя по серым облакам, лениво скользившим по небу, сегодня опять влупит дождь.

Поселок Свобода жил своей обычной прифронтовой суетой. Мимо прогрохотал бронеавтомобиль, обдав меня облаком вонючего выхлопа. Отряд бойцов с лопатами прошел в сторону окраины — копать очередные капониры. До моей персоны дела никому не было. Обычный лейтенант, раненый, ковыляет куда-то по своим надобностям. Здесь таких — через одного.

Чувствовал я себя значительно лучше, чем вчера, но не так хорошо, как хотелось бы. Каждый шаг все равно отдавался глухими ударами в ключице. Ничего, ничего… Прорвемся. Конкретно сейчас главное — дойти до чертовой башни и спрятать чертовы схемы так, чтобы ни одна живая душа не нашла. Кроме меня, конечно.

На всякий случай периодически оборачивался, проверял, не увязался ли Карась следом. С Мишки станется. Даже пару раз нырял в просветы между заборами и выдерживал паузу. Слежки не было. Похоже, старлей все-таки внял моим словам о секретности.

Минут через пятнадцать добрался до нужного пустыря. Башня высилась среди густого бурьяна огромным обрубком. Красный кирпич местами совсем почернел от гари, верхняя часть полностью обвалилась после прямого попадания снаряда. На фоне низко ползущих туч и утренней хмари смотрелось это все зловеще. Вряд ли кому-нибудь придет в голову безумная мысль лазить по руинам водонапорной башни. Так-то при одном только взгляде на нее, хочется пройти мимо. Слишком мрачно выглядит.

Подошел к тыльной стороне, разыскал нужную трещину. Осторожно, стараясь не нагружать плечо, вытащил камень. Из темной ниши достал маленький матерчатый сверток. Моя первая заначка — ампула из-под инсулина с датой «2025» и QR-кодом.

Покрутил пузырек в руке, заглянул внутрь ниши, нахмурился. Нет, хрень полная. Тайник маловат, да и ненадежен. Камень ходит слишком легко, сама трещина неглубокая. Если по какой-либо причине займутся фундаментом, могут обратить внимание. Оставлять здесь еще и чертежи «Колокола» — неоправданный риск. Нужно место посерьезнее.

Постоял, подумал. В Свободе больше нет мест, куда можно спрятать предметы из будущего. По крайней мере рядом с Управлением. А мне надо, чтобы заначка была в близком доступе. Придется работать с тем, что есть.

Двинулся вокруг башни. Раздвигал ногой бурьян, искал более подходящий тайник. С восточной стороны, прямо у основания, стена рухнула внутрь, образовав мощный завал из битого кирпича. Сам черт ногу сломит. Настоящий хаос.

Среди этого строительного мусора отыскал узкую, неприметную щель. Она уходила под уклоном вниз, прямо под массивное основание башни.

Наклонился, почти минуту пялился туда, как дурак. Отличный вариант. Это не просто дыра в земле, а зазор между тяжелыми бетонными блоками фундамента, что-то вроде старого дренажного канала. Настоящая каменная подушка под землей.

Осторожно просунул в щель здоровую руку — внутри сухо, стенки из векового, крепкого бетона. Никакой сырой грязи. Сверху можно спокойно присыпать остатками кирпича. Случайно туда точно никто не заглянет.

Достал чертежи, аккуратно завернул их вместе с ампулой в кусок плотной ветоши. Для надежности обмотал все это дело обрывком веревки, которая валялась тут же в траве. Получился тугой сверток. Опустился на колени, протолкнул его концом костыля глубоко в щель, продвинул до самого упора. Затем забил тайник обломками кирпичей и присыпал сверху мусором.

Теперь порядок. Хрен кто найдет. Если шизик не соврал и я сдохну вместе с ним, этот клад просто навсегда останется под фундаментом башни. А если выживу — вытащить обратно проблем не составит.

Поднялся, подобрал деревяшку и побрел в госпиталь. Силы таяли, плечо начинало выедать изнутри тупой, изнуряющей болью. На одном честном слове долго не продержусь.

На этот раз встречи с Тимошиным избежать не получилось. Хирург перехватил меня прямо возле перевязочной. Вид у него был помятый — халат в бурых пятнах после ночной смены, взгляд уставший. Однако стоило доктору увидеть мою хмурую физиономию, он моментально взбодрился.

— О, явился, — хмыкнул Тимошин. — Знаешь, Соколов, мне уже просто любопытно, чем закончится вся эта эпопея. Савицкий доложил, как ты над своим плечом поиздевался. Идем, проверю дренаж.

Я молча проследовал за ним в кабинет. Уселся на кушетку, не дожидаясь приглашения. Стянул верхнюю часть формы.

Хирург подошел, привычными, точными движениями ослабил бинты, аккуратно добрался до раны.

— Так… — пробормотал он, осматривая швы. — Наводящие Савицкий наложил грамотно, края держатся. А вот выпускник твой резиновый… Погоди, не дергайся.

Он взял пинцет, осторожно поправил желтоватую полоску резины в углу раны, проверяя, как отходит кровь из-под гематомы. Боль резанула по нервам, но я терпел.

— Дренаж работает, сукровица идет, это хорошо, — вынес вердикт Тимошин, накладывая свежую марлю и быстро забинтовывая плечо. — Тратить время на очередные предупреждения не буду. Все равно ты их не слушаешь. Завтра утром придешь, посмотрим, что там.

— Товарищ военврач, мы сейчас на задание уезжаем, — я перехватил хирурга за руку. — Вколите мне пантопон. У вас же есть.

Тимошин замер. Несколько секунд смотрел на меня, как на умалишенного, потом раздраженно выдохнул, вытащил из кармана халата связку ключей и подошел к запертому наглухо настенному шкафчику, где хранился спецрасчет. Крутанул ключ в замке, достал маленькую стеклянную ампулу.

— Сумасшедшие контрразведчики… Задание у него… — бубнил хирург. — Нет, вы видели? Надо минимум неделю лежать и не дергаться, а он на задание собрался… Откуда вас только набирают?

Он подошел к электрической плитке в углу, длинным металлическим пинцетом выудил из открытого кипящего стерилизатора стеклянный цилиндр многоразового шприца. Ловко насадил толстую иглу, пару раз качнул поршнем, чтобы остудить. Отломил верхушку ампулы, втянул прозрачную жидкость внутрь.

— Ладно, лейтенант. Пантопон так пантопон. Действовать начнет минут через пятнадцать, держать будет около шести часов. Но помни: как только отпустит — боль вернется с тройной силой.

— Договорились. Колите.

Игла вошла в вену здоровой руки. Как только лекарство попало в кровь, почувствовал ледяную волну, разливающуюся по телу

— Свободен, Соколов, — Тимошин швырнул шприц в лоток. — Постарайся вернуться живым. Чисто из уважения к моему потраченному времени и моей работе. Ношусь с одним раненым, как дурак с писаной торбой.

Я кивнул, натянул обратно белье и гимнастерку, направился к выходу.

— Погоди, лейтенант, — внезапно окликнул меня хирург. — Твое задание… оно поди точно не на шесть часов?

Пришлось обернуться и ответить правду. Чего уж сочинять?

— Точно не на шесть, товарищ военврач.

Тимошин глухо выматерился, подумал еще секунду, а потом метнулся к шкафчику, принялся в нем ковыряться. Такое чувство, будто искал какую-то заначку. Наконец, вытащил небольшой предмет, подошел ко мне, протянул.

Я взял непонятную вещицу, покрутил в пальцах. Это был тяжелый оловянный чехольчик размером с мизинец, похожий на миниатюрную тубу из-под клея. С одной стороны имелась надпись на английском: «Squibb. Morphine Syrette».

— На, держи, — буркнул доктор. — Есть у меня товарищи в транспортном отделе. Приносят иногда кое-что. Конкретно это забрали из аптечки сбитого американского «Бостона». Внутри чистый морфий. Используй только в том случает, если пантопон отпустит, а у тебя, — полная задница. Снимешь колпачок, вдавишь проволоку внутрь до упора, чтоб мембрану пробить, а потом коли прямо через гимнастерку в бедро. И дави пальцами досуха. Понял?

— Понял, товарищ военврач.

— Да ни хрена ты не понял, лейтенант! — взбеленился вдруг Тимошин. — Я тебе не витаминчики для общей пользы здоровья даю. И не волшебный порошок. Слушай меня внимательно и запоминай. Здесь убойная доза. Тридцать два миллиграмма чистого морфия. В нашей медицине при диких болях больше десяти-пятнадцати миллиграммов вкалывать не принято. А тут — тридцать два. На твой организм это подействует как сильный удар обухом по голове. Понимаешь?

Тимошин загнул указательный палец:

— Первое — появится жесткий «ватный» туман в сознании. Морфий в такой дозировке напрочь отключает критическое восприятие угроз. Боль уйдет, но вместе с ней пропадут страх и чувство опасности. А это вовсе не шутки. Тебе станет глубоко плевать на собственную смерть. Враги, пули, гранаты — всё будет казаться кинофильмом. Кроме того, чтобы просто сосредоточиться на прицеле пистолета и поймать мушку, придется совершать дикое, сумасшедшее усилие.

Хирург загнул средний палец:

— Второе — туннельное зрение и сужение зрачков. Морфий вызовет мощный миоз. В полумраке ты начнешь катастрофически плохо видеть. До кучи полностью отключится периферийное зрение, останется только узкий коридор прямо перед носом. Если враг появится сбоку, или впрыгнет из кустов — ты его физически не заметишь.

Вслед за первыми двумя загнулся безымянный палец:

— Третье — напрочь поплывет моторика. Пальцы станут непослушными, словно ты натянул толстые зимние рукавицы. Вытащить пистолет из кобуры, передернуть затвор, сменить магазин — всё это заняло бы у тебя секунду, а по факту займет пять. В ближнем бою такая медлительность смертельно опасна. Вдобавок во рту пересохнет так, будто жевал песок. А при резких движениях, беге или езде на машине начнет дико, до рвоты, укачивать.

Тимошин перевел дыхание:

— Ну и самое главное — борьба адреналина и морфия. Настоящие качели. В статичном положении ты будешь смотреть в одну точку, мысли твои превратятся в кисель. Зато когда начнется стрельба и произойдет выброс адреналина в кровь — туман на пару минут рассеется. Вернется резкость. Начнешь действовать на автомате. Но помни: это короткая иллюзия. Как только бой стихнет и адреналин упадет — морфий бахнет обратно с двойной силой. Просто свалишься с ног, заснешь на ходу или потеряешь сознание от банальной гипоксии. Эта американская дрянь сильно замедляет дыхание. Так что думай, когда колоть. Я дал тебе убойный аргумент. Используй его, только когда точно будешь понимать, что иначе никак, что не справляешься. В любом другом случае — сохрани. Потом вернешь обратно.

Я смотрел несколько секунд на Тимошина молча. Потом протянул руку сжал его плечо. Порыв был искренний.

— Спасибо, товарищ военврач. От души. Вы не поверите, но похоже эта «американская дрянь», как вы ее называете, и правда может стать последним аргументом. Слово даю — не буду использовать ее просто ради того, чтобы перетерпеть боль.

Спрятал холодный тюбик в карман гимнастерки. Попрощался с Тимошиным и вышел из госпиталя. Серые тучи висели совсем низко, того и гляди вольёт. Быстрым шагом, насколько это возможно в моем состоянии, направился обратно к блиндажу.

Минут через десять пантопон наконец соизволил подействовать. Раскаленный гвоздь в ключице постепенно превратился в тяжелый, тупой кусок льда. Боль не ушла совсем, она просто отодвинулась куда-то на задний план, стала фоном.

В землянке было пусто. Котелок из-под каши стоял на полу, начисто вымытый и перевернутый. Плащ-палатка Мишки исчезла, его сидор тоже испарился. Старлей не стал рассиживаться и ждать, пока я закончу свои дела. Он ушел к Управлению.

Не долго думая, рванул туда же. А то еще уедут без меня.

Где-то далеко за лесом, со стороны передовой, глухо и раскатисто ухнуло тяжелое орудие. Один раз, второй. Потом все затихло. Фронт готовится к самому важному контрнаступлению. Еще немного и начнется такое, что земля будет гореть под ногами. Если только, конечно, шизик не обыграет меня.

Во дворе бывшей школы как всегда царила суета. «Полуторку» Сидорчка я замети сразу. Она стояла неподалеку от крыльца. Капот был откинут, Ильич с хмурым видом ковырялся в моторе, периодически вытирая засаленные пальцы о грязную ветошь.

Карась возился у заднего борта. Он сидел на корточках, положив на колено раскрытый «бубен» от ППШ. Автомат старлей явно прихватил из оружейки, решив, что одного ТТ в нашем мероприятии будет маловато.

Мишка уже успел взвести тугую внутреннюю пружину диска и теперь методично, один за другим, укладывал патроны в стальные спиральные дорожки. Семьдесят одна штука — это не абы что. Работа мелкая, нудная, от нее быстро немеют пальцы.

Даже при том, что в боевых условиях, а не на учениях, никто полностью «бубен» на забивает. Максимум шестьдесять пять или шестьдесят восемь. Когда диск полный, под завязку, мощная внутренняя пружина сжимается до своего физического предела. Из-за этого подаватель давит на первый патрон с такой силой, что затвор ППШ не всегда может штатно дослать его в патронник. В этом случае автомат намертво клинит на первом же выстреле.

Лицо у старлея было сосредоточенное, челюсти сжаты. Он заметил мое появление, но ничего не сказал. Поднял голову, мазнул взглядом, затем снова уткнулся в железяку.

Ладно, пускай дуется. Главное, чтобы в остальном работал как надо, а в профессионализме Карася я не сомневаюсь ни секунды.

Чуть в стороне стояли Назаров и Котов. Товарищи командиры отчаянно дымили папиросами и о чем-то тихо, но напряженно спорили. Капитан активно жестикулировал руками, доказывая майору свою точку зрения. Сергей Ильич хмурился, качал головой, но слушал внимательно.

Я прислушался. Из-за гула, стоявшего во дворе Управления, разобрать весь разговор получалось с трудом, но обрывки фраз все же долетали.

— … двадцатого числа, говорю тебе! — Настаивал Котов. При этом, обращался он к майору на «ты». — Проверить надо!

— Блефует твой Воронов! — глухо огрызнулся Назаров, рубанул воздух ладонью. — Специально наше внимание отвлекает, сука недобитая. Хочет, чтоб мы на Понырях сосредоточились…

— … разъезд двести семьдесят четыре! — Котов подался вперед. — Сергей Ильич, ты же знаешь! Там же эшелоны один за другим идут!

Похоже, Котов обсуждал с Назаровым откровения шизика.

Я подошел ближе, оперся на костыль, вытянулся, насколько позволяло плечо.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? Лейтенант Соколов прибыл. К выполнению задания готов.

Назаров повернулся, окинул меня с ног до головы мрачным взглядом. Бросил окурок под ноги, тщательно раздавил его носком сапога.

— Как бы не обосраться от радости… — раздраженно ответил он. Похоже их спор с Котовым был гораздо более напряженным, чем мне показалось. Начальство явно не в духе, — Котов все доложил, Соколов. Какого хрена ты ночью молчал?

Зашибись. И этот туда же. Я не стал оправдываться. бесполезно.

— Виноват, товарищ майор, — ответил спокойно, — Ночью голова вообще не соображала. Только утром в блиндаже смог все по полочкам разложить и понять.

Назаров несколько секунд молчал. Потом хмуро глянул на Котова. Капитан коротко кивнул. Мол, так и есть.

— Ладно, — буркнул майор. — С этим разберемся. Сначала — Ржавец.

Сергей Ильич похлопал Котова по плечу.

— Андрей Петрович, надеюсь, на этот раз все пройдет без сучка, без задоринки. Связь держите через комендатуру Понырей.

— Все сделаем, товарищ майор, — твердо ответил капитан, поправляя портупею. Затем посмотрел на здание бывшей школы, кивнул, — А вот и наше подкрепление.

Я обернулся.

На крыльце появились двое комендантских. Оба рослые, плечистые, в выцветших гимнастерках. Автоматы висели на груди на коротких ремнях, у каждого — по квадратному брезентовому подсумку под запасной диск. Лица каменные, обветренные, взгляды — спокойные. Сразу видно, опытные. Лишних вопросов командиру такие задавать точно не станут.

Парни подошли к машине, синхронно козырнули Назарову, потом без лишних слов перемахнули через задний борт.

— Ну, с богом, орлы, — тихо сказал Сергей Ильич, снова хлопнул Котова по плечу и отступил на шаг. — Возвращайтесь живыми.

Капитан молча приложил руку к козырьку фуражки, развернулся к «полуторке».

— Карасев, Соколов — по местам. Сидорчук, закрывай капот и за руль.

Я подошел к борту. Карась уже сидел внутри. Он молча протянул мне руку, помог забраться в кузов.

— Падай сюда, к самой кабине, — хмуро буркнул старлей, указывая на свернутый плотным валиком тяжелый брезент. — Привались спиной, трясти будет меньше.

Я спорить не стал. Уселся, вытянул ноги. Костыль положил рядом.

Пантопон продолжал исправно замораживать плечо, мозг работал четко.

Сидорчук с грохотом закрыл капот, прыгнул в кабину. Котов устроился рядом с ним.

Мы выкатились со двора Управления.