Утро началось не так бодро, как хотелось бы. Я открыл глаза с четкой уверенностью, что мне в левое плечо вбили раскаленный гвоздь, а до этого активно пинали ногами. Болело и ныло все, каждая часть тела.

Несколько минут просто лежал и пялился в потолок блиндажа. Накат сосновых бревен еле уловимо пах смолой. Этот запах был сейчас как якорь, за который пыталось уцепиться мое сознание. Внезапно активизировалась память. Она, зараза такая, решила услужливо подсунуть картинки минувшей ночи: темнота, хруст веток, безумный взгляд Крестовского и его самодовольный голос.

Связь сознаний… Квантовая запутанность… — фразы шизика снова крутились в голове назойливыми мухами.

Ой, пошел на хрен! Не хочу больше об этом думать. Главная цель — Крестовский. Он должен сдохнуть. Сегодня, завтра, через три дня — все равно. Чем быстрее, тем лучше. Молодое тело Соколова, конечно, активно пытается справляться со всеми невзгодами, которые на него навалились, но, сдается мне, оно немного в шоке. Организм борется, однако любой человек имеет предел возможностей. Я подобрался к своему уже вплотную.

Осторожно пошевелил пальцами левой руки. Онемели. Значит, Савицкий перетянул повязку на совесть.

Принял сидячее положение, стараясь не делать резких движений, прислушался к внутренним ощущениям. Ну… В принципе, могло быть и хуже. Тело ломит, рана болит — это да. Зато исчезли слабость и головокружение.

Посмотрел по сторонам. В землянке царил полумрак. Тусклый утренний свет едва пробивался сквозь узкое слуховое оконце под самым потолком.

Соседние нары пустовали — Карасев уже успел куда-то испариться. Оставил после себя только смятую плащ-палатку и стойкий запах разогретой тушенки, смешанной с распаренным пшеном. Аромат еды шел со стороны буржуйки. Там стоял помятый котелок, накрытый чистой тряпкой. Похоже, старлей подсуетился, пока я спал.

Желудок моментально скрутило спазмом.

Эх… Сейчас бы наесться до отвала и завалиться спать. Хотя бы на сутки. Организм требует покоя и постельного режима.

Осторожно ощупал повязку под гимнастеркой. Вроде бы все на месте, новых следов крови тоже не наблюдается.

Со стороны входа послышались тяжелые шаги. Через секунду в блиндаже появился Карасев. Он тащил жестяное ведро, до краев наполненное водой. Под мышкой держал какой-то сверток. Вид у старлея был радостный и отвратительно бодрый. Будто он проспал не пять часов, а все десять. Позавидуешь человеку.

— Очухался, лейтенант? — Мишка с грохотом опустил ведро на земляной пол. — Жрать пора. Кашу сварганил. До колодца сбегал, воды набрал. Ледяная, зубы сводит, зато освежает — мама не горюй. Ты попей. Тебе надо много пить. Водичка, она почище любых порошков лечит. И вот еще…

Карасев бросил на топчан рядом со мной сверток. Это оказались чистая гимнастерка, галифе, нательное белье и портянки.

— Переоденься. А то у тебя такой видок… — старлей покачал головой, усмехнулся, — Будто ты на скотобойне всю ночь провел.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я.

Честно говоря, даже не ожидал от Карася такого участия. Нянчится со мной, как старший брат.

— Миша, чертежи. Целы? Все нормально с ними?

— Обижаешь, лейтенант.

Карась метнулся к своему топчану. Там, помимо плащ-палатки, лежал его вещмешок. Сунул руку в сидор, вытащил свернутые бумаги, положил их рядом со мной.

— Перед тем, как спать лечь, перепрятал, — пояснил старлей, — Всю ночь промаялся. Каждые полчаса проверял, не спихнул ли во сне на пол, не вывалились ли эти чертовы схемы. Информация секретная, сам понимаешь. А тут еще наши соседи приходили, чтобы переодеться, дреману́ть немного и поесть. В общем, ну его к черту, Соколов. Не по мне такая ответственность. Диверсанта по лесу гонять — милое дело. Головой за… — Карась осекся, посмотрел в сторону выхода, понизил голос, — Головой за украденные у московского проверяющего немецкие чертежи отвечать — упаси боже.

— Спасибо, Миша, — снова поблагодарил я Карася. — Переоденусь, схожу в условное место. Надо передать бумаги в Москву.

На самом деле бумаги надо спрятать, но Мишке это знать совсем необязательно.

Старлей замер. Его лицо посерьезнело, он весь как-то подобрался. Снова обернулся к выходу, проверяя, нет ли свидетелей у нашего разговора. Вдруг опять кто-нибудь из оперов пришел, а мы не заметили.

— Условное место? — переспросил он шепотом.

— Ну естественно. Ты же не думаешь, что меня совсем без связи оставили? Наша фельдъегерская служба пакеты без визы Назарова или Борисова не пропустит. В обход начальства ничего не получится. А я должен докладывать о ходе своего расследования.

— Закладка, значит? — хмыкнул Карась.

— Именно. Слепая схема, — продолжал я безбожно врать, — Не знаю курьера в лицо, он не знает меня. Прячу пакет в тайник, ставлю условный знак. Связной из транспортного отдела НКГБ, который мотается по этой ветке, видит условный знак. Забирает груз, затирает сигнал. Рассказать более детально не могу. Не имею права.

— Да конечно. Ясное дело, — кивнул Карась.

Хотя по его лицу было заметно, он бы как раз от деталей совсем не отказался. Однако расспрашивать больше не стал. Не первый день в контрразведке.

— Слушай… — Мишка посмотрел на меня с интересом, — А когда Воронова и того, кто в штабе ошивается, за жабры возьмешь, ты же раскроешься?

Я мысленно усмехнулся, в голове сделал пометочку. Еще одну. Нельзя недооцениваться Карася. Вот, к примеру, сейчас — задает вопросы, будто ему просто интересно. На самом деле — прощупывает то с одного боку, то с другого.

СМЕРШ — это паранойя, которая спасает полевым сотрудникам жизнь. Мишка внутренним своим восприятием считает меня товарищем, но мозг у него работает определенным образом. А вдруг все-таки Соколов не засланец от Абакумова, а самый настоящий враг? Вот и пробивает Карась мою легенду в мелочах. Незаметно, чуть-чуть.

— Ну ты чего плетешь-то, — я посмотрел на Карасева осуждающим взглядом, — Лубянка так не работает. Ты как себе представляешь? Беру Воронова и устраиваю демонстрацию по Свободе с транспарантами. Вот он, мол, я — герой из четвертого отдела? Нет. Ни хрена подобного. Вычистим гнойник — ордена повесят Назарову и Котову. Они отчитаются наверх об успешной операции. А лейтенант Соколов останется скромным, безынициативным шифровальщиком, которого вернут обратно в Москву по какой-то уважительной причине. Новые задачи никто не отменял.

Карасев сделал умное лицо, кивнул несколько раз. Будто я ему сейчас открыл глаза на какую-то истину. На самом деле, во взгляде Мишки успел заметить удовлетворение. Правильный ответ успокоил старлея. По крайней мере, пока.

Я попытался снять гимнастерку. Не вышло. Стоило поднять руку, тут же последовала вспышка боли.

Старлей отреагировал моментально.

— Погоди, сейчас все сделаем.

Он подошел ближе, помог переодеть верх. С галифе и портянками я справился уже сам. Медленно, стиснув зубы, но без чужого участия.

— Слушай, Соколов, — Мишка переместился к буржуйке, снял котелок, прихватил две ложки и вернулся ко мне, — Давай провожу к твоему секретному месту. Постою, покараулю, пока ты будешь дела свои проворачивать. Вдруг какой случайный свидетель нарисуется.

Очередная проверка. Карасю необходимо своими глазами увидеть пресловутый тайник, чтобы окончательно успокоиться. Я тяжело вздохнул, изобразил на физиономии легкое раздражение. Мол, чего ты такой непонятливый, старлей⁈

— Миша, ты сегодня особо туго соображаешь. Нельзя. Никаких «постою рядом». Мне за такую самодеятельность голову открутят. Я тебе вообще ничего не должен был рассказывать. Без того напортачил. Еще и Котова пришлось в курс дела ввести.

Карась усмехнулся.

— Да все, все. Понял. У вас, парней из четвертого отдела, все строго. Ладно, пора подкрепиться.

Я кивнул, взял ложку. Потом добавил, чтоб совсем отмести все вопросы:

— Сначала до Тимошина дойду. Плечо дергает невыносимо. Выбью из доктора укол. Черт его знает, каким выдастся сегодняшний день.

Карасев молча дернул плечом. Мол, да иди ты куда хочешь, Соколов! Затем плюхнулся рядом со мной, котелок поставил между нами.

Минут десять мы со старлеем метали кашу с тушенкой, как в последний раз. Прямо из котелка. В какой-то момент даже решил, что в моей жизни ничего вкуснее не было.

Только закинули в рот по последней ложке, послышался звук шагов. Кто-то спускался в землянку. Я быстро сунул свернутые схемы «Колокола» под шинель, которой застелен топчан.

Это был Котов. Выглядел Андрей Петрович хреновенько. На скулах проступила жесткая серая щетина, под глазами залегли глубокие тени. Но при этом сам капитан казался почти счастливым.

Он стянул фуражку, бросил ее на свободный топчан, с силой потер лицо ладонями, будто пытался придать себе бодрый вид. В следующее мгновение заметил ведро, которое притащил Карасев. Тихо хмыкнул. Взял кружку и набрал воды. Все это в гробовой тишине.

Мы со старлеем сидели молча, вопросов пока не задавали. Очевидно, капитан пришел не просто так. Значит, сейчас сам все расскажет.

Пил Котов жадно, большими глотками. Вода, переливаясь через край кружки, стекала по подбородку, тяжелыми каплями падала на гимнастерку.

— Ну что, орлы, — начал Андрей Петрович, как только напился, — Есть новости. Во-первых, — Капитан подошел к топчану, на который положил фуражку, сел, — Та писанина, что была на твоей карте, Карасев, полная чушь. Ну это и понятно. Раз парень у нас оказался вовсе не дураком, он просто пудрил вам мозги. Ты говорил, проволоку крутил? Так это Петька ваш, скорее всего, антенну новую делал. А потом настучал двум операм, которые в его цирк поверили, хреновину какую-то, вот и все. Во-вторых…

Котов помолчал несколько секунд, глядя на нас с затаенным торжеством.

— Девки со смолокуренного хутора кое-что вспомнили.

Старлей моментально убрал ложку в сторону, отодвинул котелок.

— Вот это дело! Вот это и правда хорошо! — обрадовался Мишка. — Настасья с Игнатом тоже заговорили?

— Эти уперлись. К расстрелу готовы, лишь бы не выдавать племянника, — Котов поморщился, достал папиросу. — Крепко они советскую власть ненавидят. А вот дочери оказались очень сговорчивыми. Как и их мужья. Столько от них наслушался… Про отца с матерью, которые хаяли нынешнюю власть и немцев привечали. Еле заткнул этот фонтан, ей-богу. Но главное — обе вспомнили кое-что про Петьку.

Андрей Петрович чиркнул спичкой и закурил.

— У Петьки осталась родня по материной линии. Вроде как они давно не виделись. Бабка с дедом дюже не одобряли брак дочери, ни в какую не признавали внука. Живут на хутор Ржавец. Жили раньше. Северо-западнее станции Поныри. Там у них крепкий дом на самом отшибе. Задний двор упирается прямо в глубокий овраг. Место идеальное для лежки. Соседей рядом нет. Овраг дает возможность уйти лесом в случае опасности. Это все Петька обсуждал с Настасьей, младшая слышала. Значит, гнида рассматривал материну родню как запасной вариант. Назаров дал добро на операцию. Воронов ранен, говорите?

— Еще как! — ответил Мишка, — Все кусты в кровищи были.

— В-о-о-о-от… — радостно протянул капитан, — От Свободы до Понырей двадцать пять километров по прямой, а по дорогам — все сорок. Ржавец еще дальше. Даже если считать от Смолокуренного хутора, где Воронов словил пулю, им предстоит отмахать лесами не меньше пятнадцати-двадцати километров. По дорогам они не пойдут. Я уже раскидал ориентировки, патрули нацелены конкретно на эту парочку.

— Значит, попрут по пересеченке, — вставил я.

— Именно, Соколов. А там сплошные болота, овраги да бурелом, — Андрей Петрович прищурился, что-то высчитывая в уме. — Здоровый мужик ночью по такому лесу дает от силы три километра в час. Раненый, теряющий кровь Воронов замедлит Петьку до полутора километров максимум. Им придется постоянно останавливаться. Ранили его около полуночи. Сейчас светает рано, примерно к четырем утра. У них имелось всего несколько часов темноты. За это время они отошли от силы километров на пять-шесть.

— Днем двигаться не рискнут, — кивнул Карась.

— Днем соваться в прифронтовую полосу, напичканную заставами и постами ВНОС — гарантированное самоубийство, — подтвердил капитан. — Им придется искать лежку и пережидать светлое время суток. Соответственно, оставшиеся километры они начнут покрывать только с наступлением следующей темноты. Значит, доберутся до хутора не раньше грядущей ночи.

Андрей Петрович хлопнул в ладоши, потер их друг о друга.

— У нас есть время подготовиться и устроить сволочам теплую встречу. По всем просчетам, больше Воронову идти некуда. Лесосека для него закрыта. Он это понимает. А с такой раной нужно отлежаться, подлататься. Без помощи не выжить.

— Товарищ капитан… — Я поднялся с топчана, сделал шаг в сторону командира, — Разрешите доложить еще об одном факте?

Рука Котова с зажатой в пальцах папиросой зависла в воздухе. Он нахмурился, посмотрел на меня настороженно. Медленно поднялся на ноги.

— Не нравится мне твой тон, лейтенант. Прямо шкурой чувствую, сейчас скажешь какую-то гадость. Докладывай.

— Мне тоже не нравится, — тихо буркнул Мишка.

В голосе Карася звучала откровенная обида. Он понял, я собираюсь сказать о том, чего он не знает. И старлея это явно задело.

— Когда мы с Вороновым схлестнулись в лесу, он был уверен, что вывел меня из строя полностью. Поэтому, перед тем, как уйти, сказал кое-что важное.

— Чем именно? — Котов выглядел уже не просто напряженным, а откровенно встревоженным.

— Буквально следующее: "Ждите подарочек на разъезде 274, возле Понырей через три дня.

В блиндаже стало тихо. Только потрескивали угли в печке и за моей спиной недовольно сопел Карась.

Котов наклонился, затушил папиросу о каблук сапога.

— Через три дня… — Произнес он задумчиво, — Сегодня семнадцатое июня. Значит, двадцатого. Разъезд.

Андрей Петрович нахмурился.

— Какого лешего ты ночью молчал, Соколов⁈

— Не молчал. Во дворе Управления хотел сказать, а вы меня в приказном порядке отправили в госпиталь, — ровно ответил я. — Сначала вообще думал, это какой-то бред сумасшедшего. Издевка, попытка сбить с толку. А сегодня утром проснулся, сложил два и два. Он же фанатик. Настоящий псих. Идеолог, упивающийся собственной исключительностью. Ему зрители нужны для «подарочка». Пророк сознательно дал наводку, чтобы показать свое превосходство. Мол, попробуйте меня остановить, товарищи контрразведчики. Он получает удовольствие не от результата, а от самого процесса, от игры.

Котов подумал немного, кивнул, а затем принялся вышагивать по блиндажу туда-сюда. Параллельно размышлял вслух.

— Да, тут ты прав. С головой у капитана Воронова явные проблемы. Возомнил себя черт знает кем. Значит, разъезд… Что это? Самоуверенность… Или засада… Специально стягивает наши силы в конкретный квадрат, чтобы ударить в другом месте. Возможно, готовит ловушку для самой опергруппы. Разъезд — это тебе на два метра. Так… ладно…

Капитан остановился, посмотрел на нас с Карасевым.

— В любом случае, закрывать глаза на данную информацию мы не можем. Если там рванет эшелон с боеприпасами… Черт… Сам себе не прощу. Но действовать будем последовательно. Сначала едем в Ржавец. Когда возьмем Пророка, все разрешится само собой. Товарищу майору доложу… — Котов поднял руку, посмотрел на часы, — Прямо сейчас и доложу. Хватит уже в бирюльки играть. Как что-нибудь умолчим, вечно ерунда происходит. А вы, орлы, готовьтесь. Конечно тебя, Соколов, по-хорошему оставить бы в Свободе…

Я от возмущения чуть не подавился воздухом.

— Андрей Петрович, при всем уважении, даже не надейтесь, что останусь в стороне. Вам же известна мою ситуация! И мое настоящее задание. Вы сказали — здесь я ваш оперативник, обычный лейтенант. Не вопрос. Но не в том, что касается Пророка.

Котов помолчал немного. Смотрел на меня строгим, серьезным взглядом. А потом ответил.

— Известна ситуация. Верно говоришь, лейтенант. Поэтому ты сейчас находишься здесь, в блиндаже, а не в госпитале, привязанный к кровати. Я понимаю, что такое поставленные задачи. Тем более понимаю, насколько они важны для… — Андрей Петрович помялся, подбирая подходящие слова, — Важны для твоего отдела. Хорошо, дуй к докторам, пусть поставят укол. Что они там колют? Ты должен хотя бы сутки чувствовать себя терпимо. Нам предстоит очередная стычка с врагом. События могут повернуться как угодно. Я пока отчитаюсь товарищу Назарову. Через час выдвигаемся: я, Карасев, Соколов и Сидорчук. Дополнительно возьмем пару проверенных бойцов из комендантского взвода. К смолокуренному хутору отряд уже отправился, там тоже прочешут лес. Все. Готовьтесь.

Котов развернулся и вышел из блиндажа. Едва шаги капитана стихли, Карасев медленно поднялся с топчана. Взгляд у старлея был такой, будто я только что продал Родину и он лично это видел.

— Значит, подарочек на разъезде двести семьдесят четыре? — процедил он, мрачно изучая меня исподлобья. — И ты молчал. Ни слова не сказал. А я думал, лейтенант, мы с тобой вроде как начали доверять друг другу. Думал, сработались.

— Остынь, Миша. Ты знаешь специфику моей службы. Только что об этом говорили. Прежде, чем направо-налево кричать о словах больного на голову диверсанта, я должен был эту информацию переварить, проанализировать. Котов верно сказал. Это может быть засада, подстава, отвлекающий маневр. Да что угодно.

Карась нервно дернул щекой.

— Специфика… Красиво звучит, лейтенант. Только пули мы на этом разъезде будем ловить одинаковые. И гнить в одной земле, если что пойдет не так. А ты из меня дурака делаешь. Снова.

Оправдываться дальше не было смысла. Карась сейчас не готов слушать эти оправдания. Он обижен и злится. Кстати, имеет полное право. Но я не могу объяснить ему свои истинные мотивы. Это — верный путь в дурдом.

Подошел к топчану, вытащил из-под шинели чертежи, сунул их за пазуху. Снова обернулся к старлею

— Эмоции сейчас — непозволительная роскошь, Миша. И да, мы с тобой на самом деле сработались. С доверием тоже все нормально. Дай мне разобраться с Пророком. После этого, слово даю, никогда ничего от тебя таить не стану. Мы же не просто напарники, старший лейтенант. Мы друзья, если ты еще не понял.