Карасев осторожно помог подняться мне на ноги. Раненое плечо тут же отозвалось такой пульсирующей вспышкой, что перед глазами поплыли черные круги. Гимнастерка мгновенно намокла. Липкая влага быстро пропитывала сукно — удар шизика пустил насмарку всю ювелирную работу Тимошина. В этот раз мне повезло значительно меньше.

— Сука… Кровищи-то! — процедил Мишка.

— Достань из-за пазухи… — сквозь зубы выдавил я. — Быстрее, пока не промокло.

Карась бесцеремонно сунул руку мне за шиворот, нащупал между сукном и нательным бельем свернутые листы. Вытащил чертежи. Мятые, немного заляпанные грязью, но главное — сухие. Кровь до них добраться не успела.

— К себе убери пока.

Мишка недовольно зыркнул, однако лишних вопросов задавать не стал. Молча спрятал схемы «Колокола» под свою форму.

Затем привалил меня здоровым боком к шершавому стволу сосны. Стягивать гимнастерку через голову при таком ранении — верный способ отправить человека в глубокий обморок. Старлей это прекрасно понимал. Он быстро наклонился, вытащил из-за голенища сапога финку. Одно короткое, выверенное движение — и ткань на плече с треском разошлась в стороны.

— Старую повязку рвать не буду, — деловито оповестил Карась, выуживая из кармана галифе индивидуальный перевязочный пакет. — Мясо по живому сдеру. Сверху примотаем.

Зубами он надорвал прорезиненную оболочку ИПП, выплюнул кусок пергамента. Развернул стерильный бинт с двумя ватно-марлевыми подушечками. Сноровисто, с жесткостью полевого санитара, впечатал их прямо поверх влажных от крови бинтов. Туго, в несколько оборотов перетянул через грудь, зафиксировал конец суровой безопасной булавкой.

Только после этого отступил на шаг и мрачно уставился в лесную чащу. Подумал пару секунд, затем принялся обследовать территорию.

Мишка, конечно, с куда большим удовольствием гнал бы Воронова по лесу, но мы оба понимали — момент упущен. Метаться по кустам в темноте можно до посинения, только толку ноль. Гнида растворился в чаще. Сейчас его след возьмет разве что хорошая розыскная собака. Здесь ее нет, зато в комендатуре Свободы дежурят кинологические расчеты. Ради такого кадра, как Пророк, Котов не задумываясь поднимет по тревоге всю служебную псарню. Дело за малым — Андрею Петровичу придется для этого рассказать Назарову, что Воронов жив и что мы сутки утаивали информацию. Майор нас кончит. Как пить дать.

— Кровь, лейтенант! — крикнул Карась из кустов.

Он возился как раз в той стороне, куда убежал шизик. Водил фонариком, осматривал каждый сантиметр. Мишка присел возле лещины, потрогал сломанные ветки, посмотрел на свою ладонь.

— Ты его ранил. Ай, молодца! Хорошо зацепил, вся листва в крови. До утра дотерпеть бы. К рассвету сюда отряд комендантских прибудет. Я с собой двоих взял, но это мало. Котов обещал человек десять. Сказал, квадрат от хутора до лесосеки проверят. Не уйдет гнида далеко. Да и помощь ему потребуется. Вон, какой след оставил. Хлещет из Пророка, как из подрезанного поросенка.

Я промолчал в ответ. То, что Воронов ранен — это хорошо. Если бы тварина сдох, сразу все проблемы отпали бы. Однако боюсь, рассчитывать на такую удачу не приходится. Слишком эта сволочь живучая.

Единственное — у меня теперь есть точная дата и место следующего хода Крестовского. Двадцатое июня. Поныри. Разъезд двести семьдесят четыре. До начала официальной Курской битвы чуть больше двух недель, а у шизика свой, персональный график. Нужно выяснить, какие резервы перебрасываются через узел.

— Возвращаемся на хутор, — скомандовал Мишка.

Обратная дорога заняла минут двадцать. Во-первых, в погоне за Вороновым ни я, ни Карась особо не запоминали, куда бежим. Во-вторых, в темноте вообще хреново выстраивать маршрут. Ну и в-третьих, Мишка откровенно жалел меня, двигался неторопливо, подставлял плечо, когда моя походка становилась особенно «морской».

Чтобы я мог идти ровнее, Карась отломал крепкую ветку, финкой счистил лишние сучки, молча сунул деревяху мне в здоровую руку. Получился импровизированный костыль.

Добрались до оврага. Остановились. Я по дороге рассказал Карасю про Петьку и что парня надо найти. Однако ни возле вяза, ни на расстоянии от него, никого не было. Дурачок пропал.

— Может, вернулся домой? — высказался вслух Карась, — Он туго соображает, но не идиот же. Если страшно, должен бежать в знакомое место. Говоришь, прятался за деревом, хотел предупредить Пророка?

— Похоже на то, — кивнул я, — Думаю, когда все улеглись спать, сбежал, дошел до оврага, спрятался.

— Ты его не заметил, что ли?

— Нет. В то-то и дело. И это очень странно.

— Чудны дела твои, господи… — Карась покачал головой, — Хоть не подстрелил парня?

— Нет. Темно было, я стрелял почти вслепую.

— Ладно, идем на хутор.

Вышли к дому Настасьи Петровны. Здесь царило нездоровое оживление.

Двор тускло освещал свет, падающий из приоткрытой двери. Перед крыльцом расхаживал Сидорчук. Неподалеку переминались с ноги на ногу двое хмурых бойцов комендатуры, которых Карась прихватил с собой из Управления.

— Мы когда к хутору подъезжали, сразу пальбу услыхали. Я прямо на ходу из кузова сиганул и в чащу рванул, на подмогу. А Ильичу с комендантскими приказал тут ситуацию контролировать. Черт его знает, вдруг засада, — пояснил Мишка, хотя я, как бы, никаких вопросов не задавал.

Тут же метался Митрич. Дед был в отчаянии. Он натурально рвал на себе волосы, то и дело хватался за полы старого ватника. Заметив наше появление, бросился навстречу.

— Товарищи командиры! Ох, беда-то какая! — заговорил Митрич с ходу. — Уснул, старый дурак! Сморило меня! Не уследил за парнем! Как он из хаты выбрался, ума не приложу!

— Подвел ты нас, конечно… — покачал головой Карась, обернулся к Сидорчуку. — Товарищ старший сержант, докладывайте, как обстоят дела?

Ильич подошел к нам, окинул меня взглядом с ног до головы.

— Погано выглядите, товарищ лейтенант, — констатировал он. — А по поводу дел. Местные, — Сидорчук кивнул в сторону крыльца, где жались Настасья Петровна, Игнат и двое зятьев, — От пальбы проснулись. Мы только из машины выгрузиться успели, сразу с ними столкнулись. Граждане хотели гурьбой в овраг бежать, какого-то Петьку искать. Еле сдержал. Велел дома сидеть, чтоб под пули не лезли и под ногами не путались.

— Правильно сделали, товарищ старший сержант, — Карась в присутствии посторонних обращался к Сидорчуку строго, как положено, — Петька — это племянник. С головой у него туго.

— Сбёг, — горестно всхлипнула Настасья Петровна. Ее лицо выглядело опухшим от слёз. — Ищи его теперь по темнякам… Сгинет сирота!

— Не сгинет, — жестко оборвал причитания женщины Мишка. — Лес он лучше нашего знает. Забьется под корягу, до утра пересидит.

Я пытался слушать, о чем говорят окружающие, но в шум в башке становился все сильнее. Ватная слабость растекалась по телу. Чтобы не рухнуть прямо посреди двора, мордой в грязь, надо найти опору покрепче импровизированного костыля.

Взгляд зацепился за вкопанный у поленницы массивный дубовый чурбак. Сойдет. Докандылял до него, тяжело опустился на потемневшее от дождя дерево. Сцепил зубы, пережидая острую вспышку в ключице.

— Погодите-ка, товарищ старший лейтенант… — выдохнул, стараясь не застонать. Перевел взгляд на деда. — А скажи, Митрич, Петька на хуторе всегда жил?

Дед нахмурился, задумался. Снял кепку, смял ее в руках.

— Дык… с зимы почитай, товарищ командир. Настасья-то — свояченица моя, жены покойной сестра. У них еще брат имеется, в Курске осел. Давно они поругались, вусмерть. Не знаю из-за чего, врать не буду. Моя Любушка напрочь отказывалась брата вспоминать. Говорила, умер он для нее. Не общались вовсе. Я про Петьку потому слыхом не слыхивал прежде, даже не знал, что вообще существует. А тут, к середине февраля, появился, значит, парень на хуторе. Вроде как егойные погибли, один остался. Болезный, блаженный весь из себя.

Пока Митрич рассказывал факты о дурачке, я быстро прикидывал в голове сроки. Февраль сорок третьего. Освобождение Курска. Красная Армия с боями берет город, а больной, с отклонениями парень, отправляется сюда, на хутор. И как он, интересно, сам добрался до тетки? Вокруг — лес. Забавная история, однако.

Кивнул Митричу, тот сразу замолчал. Настороженно смотрел то на меня, то на Мишку. Дед понял, что-то во всем этом не укладывается в рамки обыденного. Прежде, видимо, не задумывался, а сейчас, наконец, сообразил, как удивительно выглядит появление Петьки.

— Настасья Петровна, — я перевел взгляд на гренадершу. Она истуканом замерла возле крыльца, пялилась куда-то себе под ноги. Явно о чем-то думала, — Созрел вопрос. Больно ваш племянник шустрый для дурака. Выбрался ночью из дома. Тихо. Прошел до оврага, где старая яма. Притаился. Да так, что ни шороха, ни звука не было. Впрочем, если учесть, что он от Курска удивительным образом по лесам и полям добрался до хутора, не заплутал… Наверное, его способность передвигаться по лесу не должна меня удивлять. Так вот… Теперь сам вопрос. А как больной человек, с отклонениями, ухитрился самостоятельно покинуть город, не сгинуть по дороге и прийти к вам?

Женщина подняла голову, посмотрела прямо мне в глаза. В ее взгляде отчетливо читался вызов. Мол, чего докопался, лейтенант?

— Дык с перепугу и не такое сделаешь, — заявила она уверенно, — Так и шел. По кустам прятался. Людей боится-то, опосля немцев.

Я внимательно наблюдал за реакциями Настасьи Петровны. Язык способен обмануть, тело — нет.

Правое плечо дернулось вверх, пальцы вцепились в ткань юбки. Мнут, перебирают. Дыхание сбилось, стало поверхностным и частым. Но при этом гренадерша упорно прячет страх за легкой агрессией. Классическая реакция загнанного в угол человека.

— Хватит, — оборвал поток ее оправданий. — Ваш племянник действует профессионально. Обошел меня так, что я даже не услышал. Кем он при фашистах служил? В управе бумажки перекладывал? Нет… Вряд ли. Слишком хитрый. Или списки комсомольцев в комендатуру таскал? Скорее — второй вариант. Из Петьки фрицы диверсанта готовили? Так? И готовили как раз перед уходом из Курска. Что может быть удобнее маски дурачка, на которого никто не обращает внимание.

Я говорил уверенно будто точно знаю правду. Бил гренадершу словами наотмашь.

Она замолчала. Веснушки на ее побледневшем лице проступили резкими точками. Петровна открыла рот для очередной порции вранья, но не успела ничего сказать.

На крыльцо выскочила одна из дочерей Настасьи. Простоволосая, босая, в одной ночной рубахе, поверх которой был накинут платок. Девица растолкала мужиков, с разбегу бросилась на колени прямо передо мной, заливаясь слезами.

— Дяденьки командиры, не губите! — заголосила она, размазывая слезы по щекам, пытаясь ухватить меня за галифе. Это было так неожиданно и так мерзко что я реально чуть не отпихнул ее ногой. Еле сдержался. — Мы не хотели! Это всё мамка с тятей! Они велели помалкивать! Петька немцам служил! Сюда явился ровнехонько, когда наши город взяли. Мы с мужем противились, прогнать ирода хотели, да тятя грозился отказаться от нас! Не виноватые мы!

— Заткнись, дура! — рявкнул Игнат и тут же рванул к дочери. Судя по ярости на его лице, мужик готов был родную кровиночку прибить прямо здесь, на глазах у всех.

— А ну стоять! — Карасев резко переместился к Игнату, загораживая девицу, вытащил ТТ. — Еще шаг, и схлопочешь пулю. У меня нет ни одной причины, чтобы не выстрелить, — процедил старлей, затем велел девке. — Рассказывай, красавица. Подробно.

— Петька немцам служил! Я слышала. Он как в первую ночь появился, мамке все как на духу вывалил. Его родные в бомбежку погибли, Петька к комендатуре прибился. Ради сытного куска старался, ирод! Местных комсомольцев полицаям сдал. Верно вы сказали, товарищ командир. Хвастался, что никто на него даже не подумал. А потом, вроде как зимой прошлого года, немцы Петьку отправили в подполье, чтобы тот за своего там обустроился. И чтобы всех подпольщиков фрицам показал. Не знаю уж, получилось у него это или нет.

Карась громко втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы.

— Получилось… — тихо высказался Мишка, — Аккурат перед освобождением города, зимой, тайная полевая полиция вскрыла курскую сеть сопротивления. Подпольщики пятнадцать месяцев фрицам кровь портили: локомотивы ломали, пути минировали, раненых красноармейцев прятали. Фашисты с ног сбились, пытаясь их отыскать — ничего. А потом вдруг раз — и массовые облавы. Внедрилась к ним одна падла. Назвалась связным от партизан. Втерлась в доверие, вызнала списки актива, пароли, адреса тайников со взрывчаткой. И продала всех подчистую. В Солянке тогда десятки человек к стенке поставили. Расстреляли за пару недель до прихода армии Черняховского. Сам провокатор как в воду канул. А он, оказывается, здесь, на хуторе, дурачка из себя изображал… Сука…

Карась удрученно покачал головой. Сама мысль о том, что человек, уничтоживший курское подполье, находился совсем рядом и ушел от возмездия, вызывала у Мишки настоящую боль.

— Что еще знаете? — спросил я девку.

— Ага… Ну вот. Петька гордился, что на немцев работал. Мамке сказал, они его настоящим диверсантом посулили сделать. А мамка-то все Петьку успокаивала… Говорила, мол, кто ж знал, что красная армия в город придет…

Я усмехнулся. Какая потрясающая семейная солидарность. Доченька сдала родителей в единую секунду, лишь бы выгородить собственную шкуру и спасти муженька от трибунала. Животный инстинкт самосохранения во всей красе. Эта у них, похоже, семейное.

— Как же так, Настасья… — Митрич сделал шаг вперед, посмотрел на своячницу с таким разочарованием, что деда даже стало жаль, — Ты же… мы же… Как? Советские люди… Неужто вам партия мало дала?

Настасья ничего не ответила. Предательство родной крови ударило ее похлеще оплеухи. Ноги женщины подкосились, она грузно осела на доски крыльца, обхватила голову руками.

А вот Игнат отреагировал на вопрос Митрича бурно. Мужик дернулся, словно от удара, посмотрела на деда. Лицо его мгновенно налилось дурной кровью, на шее выступили толстые жилы.

— Дала⁈ — выплюнул Игнат, сжимая кулаки. — Отняла она всё, твоя партия! Семью под корень вывела!

Он обвел двор бешеным взглядом. Страх перед военными и оружием исчез, уступил место многолетней, долго вынашиваемой ненависти.

— В тридцатом году пришли. Ночью. Отца, мать, братьев — всех на телеги покидали и в Сибирь! В снега на верную погибель! За то, что работали от зари до зари, пока голытьбы самогонку жрала. А меня комиссары не тронули. Знаешь почему, Митрич?

Игнат скривился.

— Потому что я к Настасье в примаки ушел! На этот самый хутор. Голодранцем в ваших списках числился, своего хозяйства еще не нажил. Утром в село наведался к своим, а там изба пустая.

Мужик шумно, со свистом втянул воздух.

— Так что не смей мне про советскую власть говорить! Когда немцы явились, я радовался. Да! Думал, конец комиссарам настал. А Петька… Петька молодец. Он мстил. Иродов этих, подпольщиков курских, вычищал. Туда им и дорога!

— Ах ты, гнида… — Протянул Карасев, снова поднимая ТТ. Его палец переместился к спуску. — Да я тебя сейчас за такие слова… По закону военного времени…

Мне, конечно, Мишкина реакция была вполне понятна, но конкретно в данный момент нам очень не с руки устраивать самосуд. Найти Воронова гораздо важнее. У дочери Настасьи имеется огромное желание спасти свою шкуру, она много чего рассказать может. А если мы на ее глазах отца убьем… Черт его знает, как отреагирует.

Пришлось подняться с деревянной чурки и очень шустро дойти до старлея. Мне этот рывок стоил очередной вспышки боли и темных кругов перед глазами. Остановился рядом, схватил Карася за локоть.

— Миша, хватит, — говорил тихо, чтобы нас особо никто не слышал, — Не трать патроны на эту падаль. Арестуем, доставим в Свободу. Там пусть другие решают, что с ним делать. Сейчас есть проблемы поважнее.

Карасев зыркнул на меня злым взглядом, но палец со спуска убрал.

Я удовлетворенно кивнул, снова вернулся к своему пеньку. Уселся обратно. Стало немного легче.

— Что еще видели или слышали? — спросил дочку гренадерши.

Девка уже поднялась на ноги. Стояла, кутаясь в платок, в сторону родителей даже не смотрела.

— Петька не просто на делянки за смоляком ездил! — продолжили она сливать родича, — Как уедет, так на полдня пропадает. Вернется, а лошадь взмыленная. Поди, высматривал что-то. Сведения, может, какие собирал. А однажды я за ним проследила. Дюже он в тот день довольный был. Пошел пешком от хутора, в сторону старой лесосеки. Там, прямо посерёд пути остановился, сел на пенек и ждал. А потом еще один мужик появился…

— Опиши, — резко потребовал Карасев, перебив девку.

— Ну… крепкий такой, среднего роста. Скулы острые. Глаза светлые, холодные, аж жуть берет. В форме он был. Кажись, связист… или медик. Не разобрала.

— Когда это произошло? — спросил я.

— Дык… дней, может десять назад. Сейчас точнее не скажу.

Мы с Мишкой переглянулись.

— Понял, лейтенант? — Тихо произнес старлей. — Пророк заранее соломку подстелил. Еще когда в штабе связиста из себя изображал, вышел на контакт с этим фальшивым недоумком. А после купания в Гнилом колене, Петька ему и помог. Знал про старую лесосеку, подал идею, где отсидеться можно. Вот гадина… Слушай, а я нашу писульку, что ты на карте изобразил, отдал капитану. Он ее шифровальщикам понес. Думаю, там какая-то дезинформация. Петька специально нам ее слил. Чтобы в блуд ввести.

— Согласен, — кивнул я, — Вопрос в другом, куда они теперь отправились. Здесь — отцовская родня, но могли остаться связи и по линии матери. Надо семейку смолокуров хорошо допросить. Глядишь, вспомнят чего.

— Твоя правда, Соколов, — Карась окинул меня тревожным взглядом, — Да и плечо подлатать надо. Едем в Управление. Двоих бойцов на хуторе оставим, пусть присмотрят. Мало ли.

Мишка развернулся к комендантским и старшему сержанту.

— Сидорчук! Эту семейку — под арест. За пособничество врагу. Грузите в кузов. Отца и парней свяжите.

Ильич угрюмо кивнул.

— Сделаем. Ребята, — велел он бойцам, — Пакуйте предателей.

— Одеться девкам только дайте, — распорядился Карасев, поморщившись. — Не в сорочках же их везти. Там, в доме, вторая прячется.

Через десть минут все было готово. Игната и зятьев Сидорчук связал веревкой, которая нашлась у него в закромах. Комендантские усадили их в кузов. Женская половина, переодетая и тихо подвывающая, устроилась рядом.

Мы с Карасем забрались туда же. Сели так, чтобы видеть арестованных. Бойцы остались сторожить хутор.

— Ну все, погнали! — Карась стукнул по кабине. — Товарищ капитан нас уже заждался.