Шум в кабине ЛаГГа был оглушительным. Рёв мотора М-105П на рабочих оборотах 2300–2400 сливался с воем встречного потока воздуха. И всё бы ничего, но есть одна особенность — невыносимая жара.

Двигатель М-105П был прямо за приборной доской. И естественно, весь жар от него шёл в кабину в том числе.

Я чувствовал, как гимнастёрка буквально прилипла к телу, а на кончик носа скатывалась одна капля пота за другой.

Был вариант открыть фонарь кабины ещё на взлёте, но он за собой нёс иные последствия. Самое плохое — копоть и выхлопные газы однозначно попадали бы в кабину.

Так что, либо задыхаться от жары, либо от продуктов работы двигателя.

Я постоянно осматривался по сторонам, чтобы соблюдать наше место в строю. Надо было смотреть и вперёд, чтобы контролировать дистанцию до впереди летящего звена. А его, в свою очередь, вёл Коровин.

Но и про ведомых не забывать, посматривая в зеркала. Периодически я старался максимально повернуть голову, чтобы увидеть, где летит Вихров и Булкин.

Несколько раз Женя начинал «бороться» с самолётом. То есть слишком сильно его раскачивал, тем самым теряя скорость. Приходилось прибирать обороты, чтобы он не отставал от меня. А потом все вместе догоняли ведущее звено Василия Ивановича.

Чем ближе мы подлетали к Москве, тем больше приходилось брать западнее города. Нервировать ПВОшников не стоило. Тем более что в условиях не самой лучшей связи и авральным режимом перелётов, попасть под огонь своих было несложно.

Когда облетали Москву, я прекрасно видел сотни огромных серебристых аэростатов в небе над столицей. Это было то самое воздушное заграждение.

Через какое-то время Коровин начал уходить левее. Под нами как раз были видны две дороги — Смоленская железная дорога и Минское шоссе, которое сейчас совсем не то, что в моё время. С высоты 1500 метров было видно, что она местами ещё даже гравийная.

И повсюду огромные массивы нетронутых густых лесов и деревянные избы деревень, грунтовые дороги и небольшие квадраты колхозных полей.

А в моё время эти самые леса сильно поредели ввиду урбанизации Подмосковья. Да и нет огромного Парка «Патриот».

— Я 31-й, снижаемся на 600 метров, — подал команду в эфир комэска.

Треск в наушниках был постоянный при выходе в эфир любого из командиров. И на подлёте к Кубинке команды становились всё чаще.

— Группе роспуск. Заходим на посадку, — услышал я в эфире голос Резникова.

Вдалеке я уже видел, как на кругу начинает выстраиваться цепочка истребителей и по одному выполнять разворот на посадочный. Нам также предстояло пройти через «точку» и уже потом выполнять заход.

Впереди Коровин и его звено начало выстраиваться в линию, выдерживая интервал между самолётами.

В этот момент я как раз пролетал над аэродромом. Нет никакой бетонной полосы, рулёжек, стоянок самолётов и раскрашенных бортов пилотажных групп «Русские Витязи» и «Стрижи».

Аэродром Кубинка сейчас это просто зелёное поле, по краям которого распиханы самолёты местного полка. А ещё в начале выложено большое посадочное «Т».

— 88-й, группе роспуск, — произнёс я, добавляя оборотов рычагом управления двигателя.

Скорость я увеличил, а вот с моими ведомыми ничего не произошло. Точнее они как летели в плотном строю, так и продолжали держаться.

— 88-й, группе роспуск, — громче повторил я.

И вот тогда ребята начали снижать обороты и отставать от меня. Через несколько минут я уже подходил к развороту на посадочный курс. Быстро взглянул в зеркало, чтобы увидеть ведомых. Женя держался на расчётной дистанции в километр, а Булкин оттянулся чуть дальше.

Я начал разворот на посадочный курс. Выйдя напрямую, сразу переключил кран пневмосистемы на выпуск шасси. В кабине раздалось шипение, а на консолях выскочили штыри. Значит, шасси встали на замок.

Щитки и закрылки выпустил. Скорость начинаю гасить, подходя к полосе. При этом надо было крутить колесо триммера, снимая нагрузки с ручки управления.

С моего борта сняли два пулемёта из носовой части и ручку управления стало немного полегче отклонять. Но самолёт всё равно стремился клюнуть носом.

Земля уже была близко. Скорость на приборе 170 км/ч. Ручку управления ещё добрал на себя, чтобы коснуться и двумя колёсами, и хвостовым костылём одновременно.

Есть! Быстро прокатился по грунту и затормозил. Рядом с лётным полем стоял кто-то из механиков, показывая белыми флажками, куда мне заруливать. Я свернул вправо и открыл фонарь кабины. Тут же задышалось гораздо легче, но лицо моментально начало обдувать горячим воздухом от двигателя.

Следом за мной зашёл на посадку Вихров. Место точного приземления он перелетел знатно и на выравнивании слишком задрал нос. Но на «три точки» приземлился. У Булкина проблем не возникло… во втором заходе.

В первый раз в эфире его на второй круг отправил руководитель полётами. Слишком уж сильно раскачал самолёт Слава.

Мы с Женей к этому времени зарулили на указанное механиками место и начали выключаться. Только остановился винт, я откинул голову назад и прикрыл глаза. Пропотел я в этом полёте знатно. Вроде летели чуть больше часа, а такое ощущение, что трансатлантический перелёт выполнил.

— Товарищ командир, добрый день! Как вы? Жарко? — появился справа от меня механик местного полка.

— Нормально. Главное, что не холодно, — улыбнулся я, снял лямки парашюта, шлемофон, краги и начал вылезать из кабины.

Механик спросил у меня о проблемах с мотором и ещё о неисправностях.

— Всё нормально. Вы лучше у ведомых стойки получше посмотрите. Они на повышенной скорости заходили, — показал я на самолёт Вихрова и заруливающего Булкина.

— Хорошо. Нам дали час на подготовку к вашему вылету. Сейчас дозаправим вас, дольём воду и масло. Вы пока отдыхайте. Вон, ваши в беседку уже пошли, — показал он на большое скопление людей под навесом в лесу.

— Спасибо, — поблагодарил я техника.

Только я собирался отойти в тень под деревья, как ко мне подбежал Вихров.

— Товарищ командир, задание выполнил! Сел без происшествий, — со всей серьёзностью доложил Женя.

— Молодец. Но всё равно не так, как нужно. Перелёт был?

— Был.

— Нос задрал?

— Задрал.

— Но исправился, верно?

— Да, товарищ лейтенант.

Я улыбнулся и объяснил сразу, где у Вихрова ошибка на посадке. Он слушал внимательно и даже собирался что-то записать, но я его остановил.

— Ты слушай и запоминай. Всё не запишешь и не учтёшь. Понял, что надо при такой ошибке делать? — уточнил я.

— Понял. Не дёргать резко и… забыл.

— Вот! А ты ещё писать хотел. Слушай и запоминай. Подходишь к полосе… тьфу ты, к земле. Взгляд вперёд и влево. Видишь, что высоко и земля набегает быстро, значит, перелетаешь. Ручку на себя не тяни. Выровнялся и плавно добираешь на себя. Никаких рывков, запомнил?

— Да, Андрей Николаевич.

Тут за моей спиной проехал и топливозаправщик к нашим самолётам. БЗ-38 на базе «полуторки» подъехал к моему самолёту. В это время из-за машины вышел и Булкин. Вид у него был несколько озадаченный. И, судя по местонахождению его указательного пальца, он ещё и нервничал.

— Товарищ лейтенант, полёт на промежуточный аэродром выполнил. Эм… — прервался Слава, забыв продолжить доклад.

Он плотно сжал губы, а под обрезом кожаного шлемофона блестела испарина. Видно, что у него полёт в плотном строю забрал много сил.

— И чего ты волнуешься, Слав?

— Так… на второй круг ушёл, — ответил Булкин.

— Это не зазорно. Тем более, ты получил команду от руководителя полётами. А он, как бы, главный здесь. Ошибку на посадке понял?

Булкин проанализировал заход на посадку и больше в носу уже не ковырялся. Я отправил ребят отдыхать, а сам пошёл к Коровину. Комэска как раз был недалеко от нас. Он лежал на брезенте под деревьями и покручивал в зубах травинку.

— Командир, все на земле, — доложил я.

— Приземляйся, — показал Василий Иванович рядом с собой.

Я присел на брезент и стянул с себя верхнюю часть комбинезона. После снял влажную от пота гимнастёрку и почувствовал себя гораздо лучше.

— У всех всё хорошо? — уточнил я.

— Вроде того. Один самолёт закипел, второй задымился уже на стоянке. Так что, минус два ЛаГГа уже есть, — покачал головой Василий Иванович.

Мы ещё не долетели до фронта, а борта теряем. Но главное, что люди живы.

— Командир пошёл звонить. Получать указания на вторую часть маршрута. Их ведь ещё и обстреляли на подлёте к Москве. Вообще никакого согласования с ПВО, — махнул Коровин, встал и отряхнул галифе.

— А мы проскочили значит.

— Можно и так сказать. Сейчас обед привезут. Можешь прилечь пока. А я до командира прогуляюсь, — сказал комэска и пошёл вдоль нашей стоянки.

Я прилёг на брезент и посмотрел по сторонам. Большинство наших лётчиков тоже отдыхали, прикрыв глаза и дремав в тени самолётов. А на другой стороне лётного поля работа была несколько иной.

Самолёты местного полка ПВО, а именно Як-1 стояли замаскированными. Лётчики находились в обмундировании и рядом с со своими машинами. Кто-то играл в шахматы, а кто-то также дремал под крылом. Но несколько бортов стоят заведённые. Наверняка выполняют прогрев, который нужно было делать каждые два-три часа.

Вскоре майор Резников вернулся из штаба местного полка. Вид у него был озадаченный.

К этому времени самолёты были готовы к вылету. Местным техникам удалось один ЛаГГ из двух повреждённых подготовить к перелёту. Так что оставляем мы в Кубинке пока только одного. Итого, в Тройкино будет перелетать 19 самолётов.

Собрав всех командиров на стоянке, Алексей Семёнович довёл дальнейший порядок перелёта.

— До Тройкино 150 километров. Высоты полёта 500–1000 метров. Никаких переговоров в эфире после взлёта. Отлетим от Кубинки на 50 километров и, считайте, что мы уже на фронте. Поэтому вращаем головой во все стороны. Особое внимание вверх.

— Если появятся «худые»? — спросил Переяслов.

Резников прокашлялся и посмотрел в сторону беседки. Там собрались самые молодые лётчики. Все в звании сержантов, у которых за спиной маленький налёт и фактически полное отсутствие боевого опыта. Большинство из них даже не успело и одного боевого вылета сделать до переформирования полка.

— В бой не вступать. Командование ясно дало понять, что самолёты нужны на фронте. В случае чего, встаём в круг и обороняемся. И… пацанов берегите. По машинам! — дал команду Резников, и все быстрым шагом направились к самолётам.

Через минуту я был у своего самолёта, где меня ожидали Женя и Слава. Оба уже надели шлемофоны, застегнули комбезы и приготовились слушать указания.

— Готовы? — спросил я.

— Да, командир, — практически одновременно ответили ребята.

— Летим уже в сторону фронта. Так что глядеть в оба и на все 360 градусов. Если появляются «худые», в бой не вступать. Маневрируете вниз, прям к самой земле и на аэродром. Выполняете «ножницы», маневрируете по направлению и не пытаться уйти на вираже. Схавают сразу. Заходите на посадку с ходу и заруливаете. Ещё раз говорю, в бой не вступать. Вы нужны фронту, это понятно?

Вихров и Булкин кивнули, и я надел шлемофон. Покрутив головой, я не сразу нашёл места, чтобы присесть. Недалеко от самолёта был большой ящик, который мы и использовали.

— Присядем, — произнёс я, присев на ящик.

Большинство лётчиков уже заняли свои места в кабинах. А первая группа Резникова и вовсе начала запускаться. На аэродроме поднялся гул двигателей, а воздух наполнился запахом бензина и выхлопных газов.

— Командир, а если противник в нас стрелять будет? Что тогда? — спросил Слава Булкин.

— То же, что и сказал раньше — уходите вниз к земле и на посадку. Вы должны сесть в Тройкино. Это ваша боевая задача, — повторил я.

Парни кивнули, и мы разбежались по самолётам. В расчётное время все взлетели и заняли курс на Тройкино.

Высоту на маршруте держали 1000 метров. Мера вынужденная, поскольку не все ещё хорошо освоили ЛаГГ. А лететь на предельно малой высоте не самая простая задача.

Через двадцать минут мы уже были на подлёте к аэродрому. Повсюду та же природа, что и осталась позади в Кубинке. Зелёные массивы чередовались с большими полями и топкими болотами. А впереди вилась река Вязьма, чьи воды бликовали на солнце.

Первая группа под руководством Резникова уже должна была зайти с ходу на посадку. В эфире полное радиомолчание, которое никто из командиров и не собирался нарушать.

Но чем ближе аэродром, тем голова крутится всё чаще, высматривая «Мессершмиттов». Солнце то и дело скрывается за кучевыми облаками, давая возможность нормально смотреть вверх.

Я то и дело прикасался пальцами к гашеткам, всё чаще бросая взгляд вверх. Слишком уж уплотнилась облачность. И чем ближе Тройкино, тем меньше её не становится. Есть много разрывов, через которые то и дело пробиваются яркие солнечные лучи, ослепляя.

Я бросил взгляд на своих ведомых. Они с трудом, но держаться за мной.

Аэродром уже совсем рядом, и нужно выстраиваться для захода на посадку.

Передо мной сейчас ведомый Коровина. Аккуратно снижается, выпускает шасси. Всё как по книжке.

Я начал тянуться к крану выпуска шасси. Но быстро убрал руку. Будто что-то меня отдёрнуло, чтобы я бросил взгляд вверх.

Большое облако проплыло над аэродромом, открыв перед нами слепящее солнце. И на фоне него появились две тёмные точки.

Тут же впереди я увидел залп трассеров, и как заходящий на посадку ЛаГГ задымил. Следом ещё одна очередь, но уже по мне. В последний момент я успел уйти влево, и сделать ещё одну перекладку вправо, оставаясь в створе полосы. Уходить сильно в сторону нельзя, иначе меня накроют. Ближе к земле!

Где прикрытие?

Один удар прилетел по фюзеляжу, но управление не нарушено. Бросаю взгляд вправо, потом влево.

Группа позади меня стала рассыпаться на глазах. Вместо того чтобы уйти к земле, все самолёты шарахаются в разные стороны.

— У меня один на хвосте! — вышел в эфир один из наших лётчиков.

— Атакуют сверху! — сквозь треск, услышал я голос Вихрова.

Кто-то пошёл на вираж, а кто-то и вовсе на вертикаль. А это только и надо этим «стервятникам».

— Всем к земле и встать в круг! — громко я дал команду в эфир.

У мессеров огромное преимущество в высоте и скорости. Нужно снизиться к земле и встать в оборонительный круг. Так, каждый из нас будет прикрывать впереди летящего. Чем меньшую высоту мы займём, тем выше у «худых» опасность не вывести самолёты из пикирования.

Я повторил команду ещё раз, но меня будто бы никто не услышал. Это называется паника. В воздухе я, и ещё пятеро. А сверху уже пикирует очередная пара Мессершмиттов. Следом другая.

Небо рассекают трассеры, и нашим ребятам уже не уйти от них. К сожалению, им не хватает опыта, а Резников и Коровин уже сели. Если ничего не сделать, то немцы расстреляют оставшихся лётчиков поодиночке.

Рычаг управления двигателем я отклонил вперёд до упора, разгоняя самолёт до максимальной скорости. Двигатель начал набирать обороты. Ручку управления резко отклоняю влево, проносясь над самыми кронами деревьев. Задираю нос ЛаГГа, набирая высоту и выполняя боевой разворот. Вижу пикирующего немца на одного из моих ведомых и беру его на прицел.

Дистанция стремительно сокращается. 500… 400… 300… 200 метров! Зажимаю гашетку и даю залп из пушки в направлении Мессершмитта. Он начинает уходить вправо, но не успевает. Повторный залп и «худой» задымил.

— Всем в круг! Всем в круг, — прозвучал в эфире громкий голос Резникова.

— Двигатель дымит! Сажусь на поле, — вышел в эфир один из лётчиков.

К земле стремительно снижался один из наших ЛаГГов, оставляя за собой шлейф чёрного дыма. Секунда, и он скрылся за лесом.

Вижу, как в хвост мне начинает заходить мессер. Резко ухожу вправо, но «худой» успел атаковать. Несколько ударов прилетело по фюзеляжу, но самолёт управляем. Маневрирую и ухожу вниз к земле. Но тут же чуть не встречаюсь с кем-то из своих. Только увидел перед собой, как блеснули красные звёзды.

Выравниваю самолёт у самой земли, чуть было не задев крылом кромки деревьев. В этот момент по фюзеляжу моего ЛаГГа, сзади прилетел ещё удар. Самолёт зашатало и повело вбок.

И тут ещё один «худой». Только уже на встречу.