В воздухе ещё продолжали гудеть несколько самолётов, выполняя очередные полёты по кругу. Ветер поднимал пыль с лётного поля и разносил повсюду. Но для меня внешний шум, который ещё присутствовал над аэродромом, затих мгновенно.

— Рад с вами познакомиться, — пожал я руку знаменитому конструктору после небольшой паузы.

Семён Алексеевич скромно улыбнулся и вновь обратился к своим записям. Он что-то начал мне говорить за угол крена и скорость на пикировании, но я пока что пропустил всё мимо ушей.

Лавочкин — один из самых известных советских авиаконструкторов. Будущий дважды Герой Социалистического Труда, чьи самолёты действительно станут оружием Победы. И сейчас он передо мной.

— Не надо стесняться, молодой человек.

— Да никто и не строит из себя «красную девицу», — ответил я.

Семён Алексеевич вновь заулыбался и подошёл ко мне вплотную.

— Давайте я у вас кое-что поспрашиваю, а потом уже и запишу ваши идеи. У коллег Бориса Владимировича да и у него лично, иногда может «глаз замыливаться». Поделитесь своими впечатлениями о первом вылете на ЛаГГе?

Я бы Семёну Алексеевичу рассказал бы о своих вообще впечатлениях от переноса во времени. Но боюсь, сочтут за сумасшедшего.

— Вообще, впечатления необычные. Есть проблемы с температурным режимом. Если выполнять манёвры на номинальном режиме работы двигателя, то вода закипает минуты через три. Заслонки приходится открывать, а это даёт нам снижение по скорости. Километров на 30–40.

Лавочкин поправил очки и слегка сморщил лоб. Но спорить не стал, а только быстро что-то отметил в своём блокноте.

— Так, сопротивление радиатора. А как на пикировании?

— Зажимает ручку управления. Скорость уходит за 400 километров в час и уже двумя руками приходится тянуть на себя.

Конструктор выслушал и это замечание, записав его в блокнот. По его взгляду было видно, что он сосредоточен и уже обдумывает пути решения проблемы.

— Это хорошо, что вы и цифры мне можете сказать. Поэтому прошу вас не стесняться даже в выражениях по поводу ЛаГГа. Это всё нужно для его модернизации. Кстати, вы говорили о каких-то идеях. Можете рассказать?

Я и не думал молчать. Кому как не Лавочкину быстрее всего получится внести коррективы в конструкцию, чтобы ЛаГГ стал лучше.

— Само собой. Есть несколько моментов, которые бы я изменил. Например, при полёте в зоне заметил, насколько тонкая граница у сваливания этого самолёта в штопор, — сказал я и попросил Лавочкина подойти к крылу.

Семён Алексеевич внимательно слушал, как я объясняю ему, как выгодно было бы использовать предкрылки для предотвращения срыва ЛаГГ-3 в штопор.

— Думаю, что мне не нужно объяснять принцип работы этого элемента крыла, — сказал я, закончив рассуждать о необходимости установки предкрылка.

— Предкрылки говорите? Я такие видел как раз на немецких самолётах ещё до войны. Это хорошая идея. Что-то ещё?

Я подозвал Семёна Алексеевича к носовой части.

— Можно облегчить самолёт. Как мне кажется, у ЛаГГа избыточная огневая мощь. Столько вооружения для выполнения функции истребителя не нужно. Если сбивать бомбардировщики, то одной пушки ШВАК и пулемётов УБС хватит. Если уберём пулемёты ШКАС, то можем снизить вес. Компоновка станет свободнее, обдув мотора улучшится, — показал я на втулку воздушного винта самолёта, откуда был виден ствол пушки.

Тут моё предложение поддержали и Переяслов с Коровиным.

— Действительно, зачем столько нам вооружения. Вполне пушки хватит, — сказал мой комэска.

— Ага. Из носовой части предпочтительней вести огонь из пушки. А два пулемёта в резерве, — продолжил за ним Переяслов.

Стоявший недалеко от Лавочкина Борис Владимирович, категорично замахал руками.

— Не-а, вы мужики не понимаете, что значит ослабить огневую мощь истребителя. Недавно восстановленные особые отделы наш завод за такое по головке не погладят.

А ведь и правда! Вроде бы в июле 1941 года должны были вернуть особые отделы вместо 3 управления НКО и подчинить их НКВД.

Сам же Семён Алексеевич задумался. Видно, что он с практической точки зрения согласен со снятием вооружения. Но есть и политические нюансы.

— Сейчас война, Борис Владимирович. У нас другой противник, — сказал я.

Лётчик-испытатель завода только развёл руками и посмотрел на Лавочкина. Конструктор ЛаГГа сделал себе пометку в блокноте.

— Это всё?

— Можно ещё облегчить самолёт. Топливо поменьше сделать. Здесь же пять баков? — показал Коровин на крыло, и Лавочкин молча кивнул.

— Трёх вполне достаточно. Да, это уменьшит дальность, но мы и так далеко не летаем и не сопровождаем, — заметил Переяслов.

Вот и командиры эскадрилий начали размышлять правильно. И не надо было хаять ЛаГГ. Его просто необходимо доработать.

Конструктор задумчиво потёр подбородок, переведя взгляд на носовую часть, а затем и на консоли крыла. Он постучал по своему потрёпанному блокноту и замер.

— Допустимые изменения. А главное — относительно быстрые. Назовём это полевой модификацией.

Глаза Лавочкина буквально блеснули за стёклами его очков. Он начал быстро строчить в блокноте, явно прикидывая в уме цифры и аэродинамику.

— Убрать консольные баки… минус сотни килограммов бензина. Центровка сдвинется, — бормотал он себе под нос, будто забыв о нашем присутствии.

Затем он поднял голову и посмотрел на меня и командиров эскадрилий с нескрываемым уважением.

Лавочкин убрал блокнот и снял очки.

— Сегодня же вечером будем внедрять. Спасибо и удачи, товарищи лётчики! — сказал Семён Алексеевич, пожал нам руки и ушёл в обратном направлении к центру стоянки самолётов.

Как раз туда подъехал автомобиль «эмка» ГАЗ-М1. Я проводил взглядом главного конструктора Горьковского авиационного завода и тоже начал собираться. Скоро планировался ужин.

Коровин и Переяслов уже пошли на построение полка по окончании лётного дня. Я же подошёл к Борису Владимировичу, чтобы попрощаться и поблагодарить за сегодняшний день.

— До свидания… — начал говорить я, но реакция лётчика-испытателя была несколько иной.

— Откуда такие познания, товарищ Михайлов? — спросил Гудков.

— Я ничего сверхъестественного не обозначил Семёну Алексеевичу. Это простые доработки. Они много времени не потребуют. Тем более, его у нас и нет. Фронту нужны самолёты.

Борис Владимирович кивнул и прицокнул.

— Но большого эффекта не ждите от этих доработок. Самолёт так и будет проигрывать в скорости и манёвренности. Есть возможности модернизировать и дать вам качественный самолёт. Но, как ты сказал, времени нет. А у кого-то и желания. До завтра, Андрей, — пожал он мне руку и пошёл в направлении выхода с аэродрома.

Странно говорит, Борис Владимирович. Как будто у него какая-то обида на Лавочкина. Особенно это чувствуется во фразе «а у кого-то и желания». Что-то здесь… ну конечно! Гудков!

— Борис Владимирович, подождите, — остановил я лётчика-испытателя.

— Что случилось? — спросил он.

Конечно, не факт, что это история имела место. Но ведь ЛаГГ был создан не только Лавочкиным, но ещё конструкторами Горбуновым и Гудковым. То есть, возможно, родственником нашего Бориса Владимировича.

В моём прошлом я не знал, были ли у Гудкова подобные родственники в числе лётчиков-испытателей времён войны.

— Вы… вы же родственники с Михаилом Гудковым? — спросил я.

Борис Владимирович вновь посмотрел на меня как на инопланетянина.

— Ты не чекист случаем, Михайлов? Начинаешь меня ставить в неловкое положение.

— Хотите сказать «раковое»? — уточнил я.

— Ну почти. Ещё немного и, мне кажется, за мной придут… товарищи. Что с того, что я Мишин родственник?

— Я где-то слышал, что у него была идея поставить новый двигатель на ЛаГГ. Кажется…

— М-82, верно. Хороший двигатель, есть даже самолёт для него. Но всем нужен ЛаГГ, а в него он не влезает.

Я посмотрел на самолёт вспоминая, что же привело к возможности всё же «впихнуть» М-82 в ЛаГГ-3. Там были несколько доработок, но если их прямо сейчас нарисовать, Гудков мне не поверит. Пускай догадается сам.

— Ну сами подумайте, двигатель может влезть в ЛаГГ. Ваш брат точно пробовал это сделать, — сказал я.

— Пробовал. И Лавочкин пробовал. Он слишком тяжёлый и громоздкий. Чтобы его вместить, надо переделать весь фюзеляж. А фронту нужны самолёты. Сам же сказал. Ты давай на построение беги, Андрей. Много на сегодня разговоров.

Борис Владимирович обошёл меня, но я его отпускать не собирался.

— А зачем фюзеляж переделывать. Вы накладки сделайте, и всё. И чтобы центровку не нарушить, просто сдвиньте двигатель.

Тут Гудков захлопал глазами. Он быстро подошёл к самолёту и начал водить рукой по капоту. Ладонь мгновенно покрылись копотью, которая покрывала носовую часть. Но Борис Владимирович не отрывал руку и что-то шептал себе под нос.

— Можно попробовать. Я скажу кому следует. Должно получиться. Молодец, Михайлов! — улыбнулся Гудков.

Мы с ним попрощались, и я ушёл на построение. Успел я встать в строй, прежде чем товарищ батальонный комиссар появился.

Я покрутил головой, но не нашёл в строю Вихрова.

— Командир, а у меня одного нет, — сказал я.

— Вихрова? Знаю. Уже доложили, — прицокнул Коровин.

— А я не в курсе. Что случилось?

— На ту сторону лётного поля посмотри, — сказал комэска, указав на самолёт, стоящий с подломанной стойкой шасси.

Картина не ужасная, но не самая приятная. Я повернулся к Булкину и посмотрел на него пристально.

— Ты что знаешь? — спросил я у Славы.

— Да там ничего особенного. Сел, пробег сделал, стойку сломал.

— Это уж слишком краткое изложение авиационного инцидента, Слава. Он у Руднева сейчас? — уточнил я.

— Да. Сразу же его забрали. Местный особист начал расспрашивать у техсостава и руководителя полётами, а товарищ младший лейтенант госбезопасности…

— Какой ещё младший лейтенант ГБ? — перебил я Булкина.

После этого Коровин повернулся ко мне и наклонился, чтобы никто нас не слышал.

— Руднев. Теперь у него такое звание. Так что после построения к нашему глубокоуважаемому младшему лейтенанту госбезопасности пойдём. Хочет нас видеть, — тихо сказал он.

— Угу, — ответил я.

Наверняка уже начал проводить своё расследование товарищ Вилор. Теперь будет выяснять, не имел ли место злой умысел со стороны Вихрова.

Сам же комиссар полка Волгин появился через минуту. Он стоял в стороне от строя и смотрел на то, как техсостав продолжает работу на самолётах.

В это время группа из двух мотористов из нашего полка под руководством механика местной части продувала сжатым воздухом двигатель. На другом самолёте и вовсе чистили вручную.

Если это не сделать, двигатель мог заклинить от «перегрева» в следующем полёте.

Волгин взглянул на часы и вышел на середину строя.

— Секунда в секунду. Бомбёром наверное был, — шепнул Булкин со спины.

— Вольно, товарищи. Утром меня вам представили, но близко мы не познакомились. Моя фамилия Волгин, зовут Роман Тимурович. К авиации имею непосредственное отношение. В прошлом летал на бомбардировщиках СБ. Ныне списан по здоровью, но обо всём поговорим позже.

Неплохо так себя представил товарищ военный комиссар. Да и Булкин угадал с его принадлежностью к роду авиации. После небольшой политической информации и моральной подготовки от Волгина, он всех распустил.

— Капитан Коровин и младший лейтенант Михайлов, ко мне, — подозвал он меня и комэска.

Только мы подошли, как он со всеми поздоровался и снял фуражку, чтобы смахнуть пот со лба.

— Что можете сказать о сержанте Вихрове? — спросил Роман Тимурович.

Коровин промолчал, сразу переадресовав этот вопрос мне. Как будто я знаю Вихрова сто лет! Но я прекрасно понимал, что с большой долей вероятности случилась ошибка на посадке из неопытности лётчика. Тем более что окончательно он подломил стойку уже на заруливании.

— Предан Советской Родине, морально устойчив. Да, не хватает опыта, но это дело поправимое. Он совсем недавно пришёл в полк, — объяснял я, вспоминая, что знал о Вихрове мой предшественник.

Комиссар кивнул и немного задумался. Видно, как у Романа Тимуровича напряглись морщины на лбу. Такое ощущение, что он сейчас в голове проигрывает весь полёт Вихрова и сам момент посадки.

— Василий Иванович, вы согласны с Михайловым?

— Конечно. Вихров — нормальный лётчик.

— Ну значит, так и скажем нашему товарищу оперуполномоченному. Михайлов за мной, а вы свободны, — спокойно сказал Волгин, но Коровин решил не уходить.

— Я уж с вами пойду, товарищ батальонный комиссар. Для увеличения численности во время разговора.

Волгин лишь улыбнулся. Шли в лагерь медленно. Похоже, что сам комиссар хотел спокойно с нами поговорить, пока рядом никого нет.

— Война началась очень страшно для нашей Родины. Войска в окружении, много самолётов потеряно на аэродромах и в воздушных боях. Думаю, что вы прекрасно понимаете, насколько серьёзен наш противник, — сказал Волгин, когда мы зашли в сосновый бор.

Мы с Коровиным молча кивнули. Роман Тимурович производил на нас весьма хорошее впечатление.

— И тем не менее вам двоим, как самым опытным из оставшихся в строю лётчиков нужно дать понять молодёжи — бояться не надо. Этого враг и ждёт. И сейчас его нужно уничтожать, изматывать, контратаковать. От нас с вами зависит, где будет проходить линия фронта. Мы работаем с вами на рядового Васечкина, который прямо сейчас в окопах с «трёхлинейкой». Это понятно, товарищи командиры?

Батальонный комиссар был действительно нетипичным «замполитом». Я в своём прошлом не всегда встречал таких. Рассуждения у Волгина были верные и доходчивые.

А дальше нам удалось узнать, где воевал Волгин. Он принимал участие и в Гражданской войне в Испании, и на Халхин-Голе, и в Советско-финской войне. Как раз над Финляндией его и сбили.

— Экипаж погиб, а меня вскоре нашли свои в лесах. Выживал как мог с повреждённой спиной и ногами. Ну, как видите, ещё могу цыганочку сплясать, — улыбнулся Волгин.

В это время мы уже подошли к лагерю и к палатке, где проживал и проводил допросы Руднев.

— Вы тут постойте, Коровин. Михайлов, заходите за мной, — произнёс Волгин и зашёл в палатку первым.

Атмосфера была весьма накалена. Жара и спёртый воздух при долгом нахождении здесь могли вымотать кого угодно.

Вихров сидел перед Рудневым с опущенной головой, а на спине были видны тёмные пятна от пота.

Только я подошёл к Жене, как он посмотрел на меня затравленными глазами. Похоже разговор был не самый приятный у него с младшим лейтенантом госбезопасности.

— Вот и твой командир звена пожаловал. Долго идёте, товарищ Михайлов. Я бы на вашем месте, Роман Тимурович обратил бы внимание на этого лётчика и его командира, — начал изощрённо подтрунивать Руднев, перебирая бумаги.

— Уже обратил. Вы хотели видеть нас? — спросил комиссар.

— Да, но только Михайлова. Мне нужно с ним поговорить наедине.

— Прошу, а я тогда заберу Евгения, — подошёл к Вихрову комиссар и начал выводить его из палатки.

— Только далеко не уходите. С ним я ещё буду общаться.

Когда военный комиссар вышел с Женей, я сел на стул перед Рудневым. Давно он ждал, когда сможет меня вызвать на разговор.

Вилор вытащил портсигар и положил перед собой. В свете керосиновой лампы я рассмотрел его петлицы. Сразу Руднев привёл форму в порядок — теперь у него три эмалевых «кубаря».

Начал общение со мной Вилор с того, что расспросил о Вихрове. Когда я рассказывал о положительных качествах Евгения, он даже головы не поднимал.

— Складно говорите, товарищ младший лейтенант. Защищаете своего подчинённого. Хотите почитать? Вот у меня Акт технической комиссии командира запасного полка. Прочтите.

Я взял лист и начал изучать документ. Похоже, что в такое время с актами не заморачивались. Вихров подломил стойку днём, а уже к вечеру всё готово. Но… в акте чёрным по белому написано: ошибка пилотирования. Чего тогда он хочет⁈

— Прочитал, Вилор Владимирович, — ответил я.

— И что скажете, как специалист и командир этого саботажника?

— Скажу так, что у вас на лицо типичный «козёл».

— Что⁈ — подскочил с места Руднев.

Зачем он вот так реагирует, я понятия не имею.

— Товарищ политрук, в акте написано про явление, которое называется типичный «козёл». Ну или козление, кто как это понимает лучше.

Вилор сел на место, а я продолжил объяснять неавиационному человеку это явление.

— Подобное случается, когда неопытный лётчик подходит к земле на слишком большой скорости. Касание, и стойки просто не выдерживают перегрузки. Здесь он смог выполнить посадку, а потом на повороте к стоянке уже конструкция не выдержала.

Руднев сложил руки на груди и ехидно улыбнулся.

— По акту всё верно. Но у меня иное мнение. Факт налицо: машина небоеспособна, товарищ Михайлов. Враг рвётся к Смоленску, а этот ваш Вихров — шкурник! Не умеет летать ваш Вихров, значит пусть идёт в стрелковый полк. Так что не надо мне здесь говорить о его партийных характеристиках и неопытности. Это чревато, — повысил голос Руднев.

— Для меня? Не стоит этого делать, — ответил я.

— Вы дерзите мне⁈ — возмутился Руднев.

— Я вам объясняю положение. Ведь для всех не секрет, что лётчиков не хватает. Катастрофически! Явных признаков умышленного причинение материального вреда нет. Акт перед вами. Скорее всего налицо нарушение техники пилотирования. И вы из-за этого отбираете у нашего боевого полка лётчика⁈ Надо ещё определить, кто саботажник, — спокойно ответил я.

В этот момент Руднев сложил руки в замок и слегка поджал нижнюю губу. Только он собирался что-то сказать, как за спиной откинулся полог и вновь вошёл комиссар Волгин.

— Товарищ политрук, ужин. Нашим лётчикам надо кушать. Вы не против, если я с вами пообщаюсь? — спросил Роман Тимурович.

Руднев кивнул и отпустил меня. Я вышел на улицу, где вновь встретился с Коровиным. Он стоял и хрустел яблоком, тщательно пережёвывая откусанный кусок.

— Что там? — спросил он.

— Да обыкновенный «козёл», — отмахнулся я.

— Кто такой Руднев я знаю. У Вихрова что?

— Говорю же, в акте…

Но сказать я не успел. Из палатки послышался громкий голос Вилора Владимировича.

— Это моя чекистская бдительность! — повысил он голос.

— А по мне так это ваша политическая близорукость и подрыв боеготовности части! Воевать, кто будет?

Мы с Коровиным переглянулись. А наш комиссар оказался тёртым калачом. Не прошло и минуты, как Волгин вышел из палатки.

— Тяжёлый первый день. Ну, пошли на ужин, — показал он в сторону дымящей полевой кухни.

— Так какой итог? — спросил я.

— Всё в порядке. Командир полка потом сам определит, как наказать Вихрова. Но летать будет. Пошли есть.

Так мы и закончили наше переучивание к назначенному времени. Место нашей дислокации ещё не было определено, но на какой фронт мы убываем было уже объявлено. Вновь нам предстояло войти в состав ВВС Западного фронта под наименованием 139 истребительного авиационного полка.

Переучивание было завершено. Самолёты получены. Техсостав обучен и готов к выдвижению вслед за нами. Часть механиков и мастеров по вооружению, мотористов и другой личный состав ИАС уже должны были выдвинуться на место дислокации. Только каким образом, если никто ещё не знал, куда лететь. Зато вагоны в эшелоне уже были загружены запасным имуществом и принадлежностями.

Утром 21 июля командир объявил построение на аэродроме. Личные вещи тоже сказал собрать и приготовиться к убытию.

Однако построение было объявлено в полевой форме. Иной у нас и не было. Комбинезоны надевать не говорили, а вот саму форму комиссар Волгин сказал привести в порядок. Мол, построение по хорошему поводу.

Выстроившись перед самолётами, командир полка майор Резников принял доклад от начальника штаба и поздоровался с нами. Следом двое механиков вынесли небольшой деревянный стол, на котором были разложены интересные коробочки. Похоже, что и правда построение по приятному поводу.

— Ну что, готов, Андрюха? — спросил у меня в строю Коровин, который и сам переминался с ноги на ногу.

— Да. Скоро на фронт.

— Фронт от тебя никуда не убежит. Это как земля крестьянам в 1917 году. Всем раздали. Ты подготовился сейчас?

Василий Иванович, как обычно, в своём репертуаре.

— Командир, я не понимаю, вы о чём.

— Андрей Николаевич, вас сейчас награждать будут? — шептал мне сзади Вихров.

— Или звание давать новое? — переспрашивал за ним Слава Булкин, по-прежнему не вынимающий свой палец… из одного места.

— А может звездюлей. Подождите и всё узнаете. Сам уже в предвкушении, хотя ничего подобного и не ожидал, — ответил я.

Не понимаю, что все так переполошились. Как будто наград в полку некому давать. Все ж уже фронтовики.

Командир полка взял листок у Бубнова и указал на что-то в списке. Начальник штаба кивнул и повернулся к строю.

— Становись! Равняйсь, смирно!

Сначала объявляли награждаемых высокими орденами и медалями. Коровин получил орден Красной Звезды, а Храмцов — медаль «За Отвагу». Ещё несколько техников получили медали «За боевые заслуги» из рук командира полка.

— Младший лейтенант Михайлов, ко мне! — вызвал меня командир полка Резников.